Чтение онлайн

Возьмем, например, отношения с мусульманской Бангладеш: Индия окружает ее с трех сторон. И людям, и товарам всего легче было бы добираться из одной индийской области в другую, держа путь через Бангладеш. Это ускорило бы экономическое развитие неустойчивого индийского северо-востока и принесло Бангладеш крупные доходы от транзитных сборов. (Кстати, уже решено, что по территории Бангладеш будет проложен газопровод из Бирмы в Индию.) Политическая система Бангладеш являет собой развалины, и вся надежда этой страны – лишь на большее экономическое сотрудничество с Индией. Именно этого страшатся в Калькутте. Старшее поколение – включая беженцев, очутившихся там после раскола страны в 1947-м, – со вздохом вспоминает об утраченных землях, лежащих поодаль от моря; однако многие – и особенно младшее поколение – смотрят на Бангладеш теми же глазами, какими смотрят американцы на Мексику: обнести бы все это место непроницаемой стеной! «Отгородите нас от радикальных мусульман, пусть сидят по свою сторону границы и ведут себя смирно!» – сказал мне известный калькуттский журналист. В Индии живут уже десять с лишним миллионов бенгальцев, попросивших экономического убежища; индийцы не желают новых гостей. К тому же нынешняя граница, тянущаяся близ Калькутты, служит неким историческим утешением: издавна, еще с XIX в., индусские интеллигенты и аристократы, обитавшие в Калькутте и Западной Бенгалии, высокомерно глядели на мусульманское крестьянство, населявшее Бенгалию Восточную. А вот в Пенджабе совсем обратное положение вещей: к собратьям-пенджабцам, очутившимся за индийским западным рубежом после отпадения Пакистана, относятся вполне дружелюбно. Выражаясь короче, Индия до сих пор не может свыкнуться с новыми границами, появившимися после разделения страны.

Великая Индия, желающая распространить свою экономическую динамику к востоку – в Юго-Восточную Азию, к северу – в Китай и к западу – на Средний Восток, для начала должна проделать это у себя дома, на собственных полуконтинентальных задворках. Тут потребуются исключительные смелость и великодушие – то, чего Индии нынче недостает.

Гораздо шире Великой Индии – сухопутной державы – огромная индоокеанская литораль, о которой не стоит забывать. Керзон сосредоточивал внимание на вопросах политики чисто сухопутной лишь оттого, что Британия в его время уже «правила волнами» повсеместно и безраздельно. А вот Индии, как мы убедились, приходится теперь поразмыслить над своей ролью на море – и на суше, лежащей за ним. Индия, пишет Раджа Мохан, отметает сентиментальную заботу о третьем мире, проявлявшуюся когда-то по отношению к Восточной и Западной Африке. Ныне Африку рассматривают лишь как источник сырья и стратегически важную территорию. Сегодня индийский флот крейсирует между Африкой и Мадагаскаром, в Мозамбикском проливе, через который индийскому населению – уже миллиардному и все ненасытнее требующему топлива – поставляют уголь. Если вспомнить, что от случая к случаю индийский флот эскортировал американские боевые корабли в Малаккском проливе, то возникнет завершенный образ державы, обретающей истинное могущество и присутствующей в великом Индийском океане постоянно и повсеместно.

Разумеется, в Индийском океане преобладает пока что флот американский. Поскольку индийский флот (значительная региональная сила) все еще не может равняться с американским, неокерзонцы желают военного союза с Соединенными Штатами де-факто. Обратите внимание: де-факто. И в Калькутте, и в Нью-Дели я слышал вновь и вновь: как была Индия «неприсоединившейся» страной во время холодной войны, так и должна оставаться ею в будущем. Она вынуждена склоняться к Соединенным Штатам, чтобы лучше использовать собственную мощь, – однако без особого стеснения позволяет себе раздражать и сердить Китай: с ним Индия одновременно и спорит за сферы влияния, и ведет активную торговлю.

В конечном счете Индию объединит с Соединенными Штатами не столько некое стратегическое предвидение, сколько наличие у индийцев развитой демократической власти. Оно же постепенно вовлечет в индийскую орбиту окружающие страны, чьи народы стараются воспроизвести у себя индийское государственное правление: свободное от принуждения, однако достаточно действенное. И уж лорд Керзон, по-отечески заботившийся об индийцах, но даже не помышлявший об индийском самоуправлении, вряд ли смог бы представить себе что-либо подобное.

Безусловно, Керзон останется для очень многих и духовным наставником, и вожатым во всем, относящемся к индийской внешней политике в бассейне Индийского океана и за его пределами. Ибо в эпоху Керзона перед империализмом стояли те же стратегические задачи, что стоят перед индийским национализмом сегодня.

«Национализм – ложное божество, чуждое прекрасному», – сказал бенгальский поэт, прозаик и художник Рабиндранат Тагор [53] , удостоившийся в 1913 г. Нобелевской премии по литературе. Это изречение висит на стене дома-музея поэта – просторной фамильной усадьбы на севере Калькутты. Дворики музея со вкусом украшены живыми цветами, в комнатах и залах чарующе звучат стихотворения Тагора, положенные на музыку, стены украшены модернистской живописью и портретами. Имение Тагора уютно, ему присуща почти волшебная человечность – чего никак не скажешь об исполинском и холодном Правительственном доме, где работал Керзон.

Безусловно, в облике длинно– и седобородого Тагора есть нечто мистическое. Однако представлять его мистиком – неким восточным мессией, как иногда утверждают, – значило бы умалять поэта, намекать, что его произведения то ли чересчур назидательны, то ли лишены внутренней дисциплины [6]. Ученый из Гарварда Амартия Сэн замечает: смотреть на Тагора теми глазами, какими смотрели многие западные читатели, в известном смысле считать его «гуру, духовным наставником и проповедником» – значит воспринимать его поразительно узко [7]. Если что и придает искусству Тагора мистические свойства – это его изысканный и вместе с тем естественный универсализм, всечеловеческий дух – неразрывно тем не менее связанный именно с индийской, бенгальской почвой. Керзон – законченный прагматик и образец для подражания в эпоху многополюсной азиатской политики силового равновесия; а Рабиндранат Тагор, всю жизнь искавший путей, уводящих прочь от национализма, оказывается среди писателей и мыслителей, наиболее желанных и своевременных в эру глобализации – хотя великого индийца не стало почти семь десятилетий назад.

Произведения Тагора вызывают глубокое восхищение по той же причине, что и работы оксфордского философа сэра Исайи Берлина: оба мыслителя рассматривают свободное и духовно чистое человеческое существо как высшую историческую силу. Тагоровские стихи, 90 с лишним рассказов, повестей и романов – художественный эквивалент гуманистической философии Берлина. Литературное наследие Тагора колоссально. Человеческие слезы льются в его завораживающих рассказах и повестях подобно муссонным дождям. Тагор, так же как и Берлин, вовсе не проповедует; в его книгах нет «ни теории, ни философии» [8]. Всю жизнь Тагор писал в основном проникновенные рассказы и повести о людских устремлениях и душевных порывах, а местом действия зачастую делались идиллические сельские края. Сплошь и рядом читательское сердце щемит. Вот молодой человек, ничего не добившийся в жизни и тщетно тоскующий по женщине, которая могла когда-то его полюбить; а вот скелет, учебное пособие в медицинском училище: некогда он был красавицей, лелеявшей заветные мечты и надежды; бедный писарь, проводящий вечера под крышей вокзала Сеалда, чтобы выгадать немного денег на домашнем освещении; неуклюжий подросток, поселившийся в Калькутте, смертельно заболевший и вспоминающий мать, которая осталась жить в деревне; торговец-разносчик, подружившийся с маленькой девочкой лишь оттого, что она похожа на его собственную дочь – там, в далеком Афганистане; девятилетняя индийская невеста, спасающаяся от одиночества тем, что ведет дневник в дешевой тетради; женщина, влюбившаяся в юношу-бродягу, который постучался к ней в дверь. А вот кашляющий, догола раздетый мальчик: мать отхлестала ребенка, вытолкала за порог, на холод, – и в глазах Тагора мальчик этот воплощает все страдание, сколько ни есть его на белом свете.

Рассказов немало, и каждый напитан милосердным сопереживанием. Человеколюбие Тагора сказывается в том, что автор полностью сосредоточивается на участи маленьких, на первый взгляд ничем не примечательных личностей, чьими надеждами, упованиями, страхами переполнен целый мир. В тагоровских произведениях нет ничего грандиозного, приподнято-преувеличенного; им всегда присуща тихая задушевность. Бенгалец до мозга костей, Рабиндранат Тагор часто пишет о муссонах («Алчно и торопливо Падма [54] принялась поглощать сады, селения, поля») и о гхатах – спускающихся к речной воде ступенях, на которых совершают омовения, стирают белье и судачат о том о сем. Для Тагора гхаты – места, где люди встречаются и расстаются: и буквально, и символически [9].

Тагора вполне можно сравнивать не только с сэром Исайей Берлином, но и с Львом Толстым – богоискателем и просветителем сельчан. Подобно Тагору, Толстой родился в семье поместных дворян. Разочарованный тогдашним начальным образованием, Толстой учредил собственную народную школу в Ясной Поляне; то же самое сделал и Тагор – на западнобенгальской земле, в Сантиникетане, к северу от Калькутты. Оба они принадлежали к аристократии, прославлявшей крестьянство, но гораздо менее сочувственно смотревшей на шедшую в рост городскую буржуазию – «средний класс».

Тагор, умевший гармонически сочетать культуры индусскую, исламскую, персидскую и британскую (то есть западную), являет собой, по мнению Амартии Сэна, противовес мыслителям, воспринимающим нынешний мир как «столкновение цивилизаций» [10]. В одном из стихотворений, составляющих «Книгу песенных жертвоприношений» («Гитанджали»), Тагор пишет, что ищет миропорядка,

«Тесными домашними стенами» Тагор зовет узколобый национализм. Он любил японскую культуру – и все же вот какие слова Тагора о Японии выведены на стене калькуттской усадьбы:

«Япония одолела Китай в морской битве, однако не сумела понять, каким уродливым варварством было выставлять трофеи этой победы на обозрение по всей стране, точно острые тернии. Обстоятельства часто вынуждают человека творить жестокие дела, но истинная человечность не позволяет ими гордиться. Непреходящее, вечное – то, во имя чего человек возводит святилища и монастыри, ни в коем случае не именуется насилием».