Чтение онлайн

Состязание между путями развития американским и китайским всего заметнее, разумеется, в Африке – у западных пределов Индийского океана. А на Бирму, куда мы с вами сейчас направимся, серьезно влияют не только Соединенные Штаты и Китай, но и Индия. Для Бенгальского залива Бирма станет не менее важна, чем Пакистан для Аравийского моря. Если Пакистан подобен балканским странам с их стремлением разделяться и рассыпаться в стороны, то Бирма походит на Бельгию, какой та была в начале XX в., – страну, которую стремились подчинить себе великие сопредельные державы [20].

Муссонные тучи наваливались на темно-зеленую землю Восточной Бирмы. Влажно блестели крутые склоны холмов, поросшие тиковыми деревьями, кокосовыми пальмами, густыми высокими травами. Обломные ливни превратили почву в черно-рыжую грязь. Когда наступала ночь, оглушительный стрекот цикад и надоедливое кваканье гекконов были слышны даже сквозь шелест и грохот низвергавшегося дождя. Я проковылял по трем бамбуковым стволам – они служили мостиком через проворный поток – и очутился в Бирме. Проводник, каренский боец [60] , освещал дорогу фонариком, питавшимся через обнаженные медные провода от старенькой батарейки мощностью в шесть вольт. Батарейка свисала с шеи бойца. Опасаться следовало не столько бирманских, сколько таиландских правительственных войск. В то время лесоповал и другие коммерческие интересы сделали демократически избранное таиландское правительство добрым другом бирманской военной диктатуры. Тайский премьер-министр Самак Сунтхаравет объявил: генеральская хунта, правящая Бирмой, – «добрые буддисты» и приверженцы медитации, а сама Бирма – страна, «живущая мирно». Вероятно, оттого-то и охотились тайские правительственные войска на бойцов-каренов, которые принадлежат к малочисленным племенам горцев, воюющих против последовательно сменявшихся бирманских режимов с 1948 г.

«Во Вьетнаме все уже закончилось, и в Камбодже закончилось. А когда закончится в Бирме?» – спросил карен Со Ро Ки. Я встретил его, едва лишь пересек границу. Карен был одноногим: наступил когда-то на противопехотную мину; ими военный режим усеял все деревенские окрестности в холмах Бирмы – 40 % государственной территории. Землю эту, кроме каренов, населяют еще полдюжины различных народов – и все они давно восстали против правительства. На бирманской стороне границы я сразу же попал на сторожевую партизанскую заставу, где служили два с половиной десятка бойцов. У четверых было по одной ноге: им тоже попались на пути противопехотные мины. Сборище выглядело пестрым. Несколько человек носили армейские маскировочные комбинезоны и были вооружены винтовками М-16 и автоматами АК-47; но большинство щеголяло в футболках и традиционных «юбках» – лонджи. Заставой звалась жавшаяся к склону холма и прятавшаяся под лесным пологом кучка деревянных лачуг, стоявших на сваях и крытых сухими тиковыми листьями. В лачугах кишели жуки, малярийные комары и другие насекомые, однако застава имела солнечную батарею и довольно изобретательно сооруженный водопровод. Вокруг простиралась и манила совершенно дикая, труднопроходимая страна – партизанские края в стратегически важном углу индоокеанских побережий. В этих джунглях сталкиваются не только бирманские повстанцы с бирманским правительством, но и Китай, глядящий на юг, – с Индией, взирающей на восток.

Сабаху Па пятьдесят. Этот маленький, коренастый человек с единственным клочком волос на голом черепе содержит больницу для раненых солдат и людей, лишившихся крова, – нынче в Бирме таких насчитывается 1,5 млн. Только в Каренском национальном округе стерты с лица земли 3000 деревень – это среди прочего побудило газету Washington Post отозваться о Бирме как о «ползучем Дарфуре» [1]. Сабах Па рассказывал ровным, отрешенным голосом: «Отца моего убил ГСМР (SPDC: Государственный совет мира и развития – так зовется бирманская хунта). И дядю убил ГСМР. И двоюродного брата убил ГСМР. Дядя искал чего-нибудь поесть после того, как деревню разрушили. Солдаты выстрелили старику в голову, а потом отрубили ему ногу». Мы подкреплялись лапшой и яичницей, салфетки заменяла туалетная бумага, а застольные рассказы того же рода лились непрерывно – из разных уст. Особенно удручало их ужасающее однообразие.

У майора Ки Хту, командующего батальоном каренских повстанцев, губы пунцовы, а левая щека округлена, точно вздута – майор непрерывно жует бетель. Он видел, как сожгли его деревню, как уничтожили маленькое рисовое поле, принадлежавшее семье. «Женщин солдаты насиловали, буйволов убивали». Каратели были солдатами ГСМР – впрочем, если они пришли ранее 1997 г., то бойцами ГСВЗП (SLORC, Государственный совет восстановления законности и порядка – зловещее имя, которое бирманская хунта носила прежде). Все мои собеседники – включая майора и четверых одноногих партизан – повторяли: войне этой не видать ни конца ни края. А сражались они не только за лучшее бирманское правительство, состоящее из более просвещенных и человечных офицеров, и не за демократическую власть, возглавляемую коренными бирманцами и бирманками вроде Аун Сан Су Чжи, – они воевали за каренскую независимость. Одноногий Ту Лу служит в каренской повстанческой армии 20 лет, а 55-летний Чжи Аун – самый старший в отряде – уже 34 года. Жалованья партизанам не платят. Они получают лишь еду и основные медикаменты. Жизнь их сводится к борьбе за, по-видимому, неосуществимую независимость – несбыточную главным образом оттого, что с 1962 г., когда в Бирме впервые победила военная диктатура, никто ни разу не предложил им ничего, похожего на компромисс.

Когда я очутился на бирманской земле, война развивалась необычайно вяло: военная хунта загнала каренов, шанов и другие народности в маленькие территориальные оплоты близ таиландской границы. У режима хватало иных забот, прогнившая и продажная армия, изнемогающая от массового дезертирства, просто не способна была нанести завершающий удар. А партизаны – крепкие бойцы, наделенные четким национальным самоощущением – исторически сложившимся и очень мало имеющим общего с бирманской государственностью. Повстанцы не сдавались.

Продолжающиеся мучения Бирмы можно объяснить одним-единственным и довольно неожиданным обстоятельством: нескончаемый конфликт и вопиющая отсталость, порожденная режимом, сделали страну достаточно первобытной, чтобы ее окутал романтический ореол. Бирма стоит наравне с Тибетом и Дарфуром – своеобразное трио стран, борющихся за правое дело, – и в каждом из случаев моральную сторону вопроса оттеняет для благожелательно настроенных западных наблюдателей эстетическая привлекательность. В 1952-м британский писатель Норман Льюис издал книгу о своих странствиях по всей Бирме – «Золотую землю», – сжатый и остающийся в читательской памяти шедевр. Мятежные карены, шаны и другие горские племена, по словам автора, забыть о себе не позволяют и делают путешествие опасным – а следовательно, и утомительным. Лишь небольшая область на севере, населенная преимущественно качинами, была «вполне свободна от разбойников и повстанческих войск». Однажды Льюис провел целую ночь, донимаемый крысами, тараканами и даже скорпионом, – но благополучно проснулся поутру под «могучий посвист крыльев: над головой моей проносились птицы-носороги». Впрочем, телесные страдания – малая плата за возможность поглядеть на грозную, одноцветную красоту этих краев, где дороги покрыты выбоинами, нет порядочных гостиниц и «предметом учтивой беседы служит не положение на рынке ценных бумаг, а просветление души человеческой» [2]. Самое потрясающее в этой книге, изданной полвека с лишним назад, – ее исключительно современное звучание. А сколько путевых заметок напрочь устаревают уже десять лет спустя – из-за глобализации!

Бирма – отнюдь не просто земля, которую стоит пожалеть. Ее междоусобицы представляют не только обскурантистский интерес. Треть бирманского населения составляют национальные меньшинства, живущие в беспокойных пограничных областях – а это семь из четырнадцати штатов (точнее, государств, областей и округов), образующих Бирманский Союз. Требования каренов и других национальных меньшинств поневоле придется учитывать, едва лишь падет режим. Демократия не выручит Бирму – истинную этническую мини-империю, – даже если распахнет двери навстречу компромиссам. Горские племена Бирмы – фигуры на обновленной и увеличенной геополитической доске. Бирма обладает выходом в Индийский океан через Бенгальский залив. Она граничит с Индией и Китаем – и та и другая державы алчно смотрят на изобильные бирманские залежи нефти, природного газа, урана, угля, меди, цинка, на россыпи драгоценных камней, лесные и водные угодья. Особенно Китай желал бы сделать Бирму вассальным государством и строить на ее территории глубоководные гавани, шоссейные дороги и трубопроводы, которые откроют Южному и Западному Китаю – области континентальной – доступ к морю, откуда китайская буржуазия, без устали набирающая силы, начнет получать нефть, поступающую из Персидского залива. Упомянутые связующие пути неизбежно должны пролегать по бирманским землям, где издавна бурлят восстания, поднятые национальными меньшинствами.

Говоря коротко, Бирма – это ключ к пониманию грядущего миропорядка. Это добыча, за которую нужно бороться – что и делают Индия и Китай, не слишком стесняясь. Бирма и ее соседи обретают особое значение в эпоху энергетического снабжения по новым путям, неустойчивых расценок на топливо и стихийных бедствий, подобных бирманскому циклону (2008) и индоокеанскому цунами (2004). Поэтому военно-морской флот США предложил: прекратим держать наши силы непрерывно развернутыми в Атлантике, на ближайшие годы и десятилетия следует сосредоточить их в Индийском океане и в западной части океана Тихого. И флоту, и морской пехоте уже приходилось – или непременно придется – при любых стратегических расчетах уделять первоочередное внимание Бирме и ей подобным индоокеанским государствам.

Способная обескуражить и стратега, и романтика, и человеколюбца, Бирма склонна поглощать людей. И ею поглощена занятная группа американцев. Всех я не имею права называть поименно. У одних, временно живущих в Таиланде, сопредельном Бирме, и создавших там свою базу (на тайской земле мы и беседовали), слишком шатко и ненадежно теперешнее положение. Другие заняты чересчур щекотливой работой. Но поведанное ими стоит изложить – ибо говорили знатоки, чьи собственные профессиональные цели неразрывно связаны с бирманской геополитикой.

В последние годы сделалось модным превозносить страноведческий опыт – особенно учитывая, чем обернулся его недостаток во время вторжения в Ирак. Мы забываем, что лучшими американскими страноведами были христианские проповедники-миссионеры. Американская история породила две разновидности миссионеров-страноведов: специалистов по арабским странам и специалистов по Китаю и другим азиатским государствам. Первые были проповедниками-протестантами, отправлявшимися на заре XIX столетия в Ливан и в итоге основавшие там Бейрутский американский университет. Потомками этого племени были арабисты, работавшие во времена холодной войны при Государственном департаменте США. Впечатляющий послужной список китаистов тоже восходит к XIX веку, они также поработали страноведами при американском правительстве, когда началась холодная война. В эпоху сенатора Маккарти, после докладов о китайских происках, эти люди подверглись незаслуженным гонениям и пострадали при «чистках». Американец, снабжавший меня сведениями о Бирме, – потомок нескольких поколений баптистских миссионеров, выходцев со Среднего Запада. На закате XIX в. они проповедовали племенам бирманских горцев: жили и в Шанском государстве, и за пределами Бирмы – в китайской провинции Юньнань. Отец упомянутого американца стал известен как «голубоглазый шан». Едва успев убраться из Бирмы во время Второй мировой войны (японская армия преследовала буквально по пятам), миссионер был призван в Британскую индийскую армию, где возглавил шанский батальон. Собеседник мой, таким образом, вырос в Индии и послевоенной Бирме. Одно из первых его воспоминаний: солдаты-пенджабцы стерегут и подгоняют японских военнопленных, сгребающих щебень с улиц бирманской столицы, Рангуна. Не получив никакого формального образования, он владел шанским, бирманским, хинди, лаосским и тайским языками – а также юньнаньским и мандаринским наречиями китайского. Всю жизнь посвятил он изучению Бирмы; но пришли 1960-е, и, помогая соотечественникам воевать, мой знакомый очутился в ином индокитайском краю – Вьетнаме.