Чтение онлайн

Я узнал…»

А трех за раз слабо? Какой вы Бойкий.

Следующий комментарий удален администратором, ветвь дискуссии заморожена.

В 90-м, говорите? Защитились? Поправили бы биографическую справку, тогда мы бы, может, и поверили.

По логике фальшивого сюжета и шекспировским аллюзиям, вы привели к себе советскую подружку и попались. После чего вдвоем легли на кладбище, под могильный камень Степанова. Дешевая литературщина.

Грубо.

Я бы на ее месте никуда не уехала, а стала бы следить за вами

Нет, она уехала.

А зря.

А Вы не перепутали Библиотеку и Музей, коллега? Вы какой маршрут нам описали? Вы в Лондоне-то были? или рисуете по карте?

+ 1. Вы слишком проницательны.

Да что гадать? Вы позвонили из Джоаниной квартиры — этой вашей Томе. И отправились к ней. Джоан вернулась раньше времени, посмотрела последний набранный номер, залезла в справочник, а дальше — сцена под названием «не ждали».

Я потрясен. Так все и было. Хотел сегодня рассказать еще историю про перепутанные мейлы — в девяносто шестом, и про ошибочные смс, в двухтысячном, но вечный сюжет от перемены технологий не меняется. Поэтому ставлю точку и бегу на службу.

А ведь она вас, уважаемый, любила. Что же вы с ней так, нехорошо…

4 

«Сегодня почему-то вспомнилась история про одного знакомого, который, будучи в 80-е студентом северного университета, завел роман с замужней девушкой. Нехорошо, конечно, но так уж вышло.

Однажды обманутый муж пришел объясняться. Дверь открыла старорежимная бабушка нашего вертопраха. Сухая, опрятная, строгая. Оглядела незваного гостя, спросила:

— А вы, собственно, кто, молодой человек?

Молодой человек растерялся, сказал: я студент.

— Это хо-ро-шо, — одобрила бабушка. Но тут же добавила: — А вы что же, ком-со-мо-лец?

— Да, — изумленно признался обманутый муж.

— Наверное, и ком-му-нистом станете?

Тот возьми и брякни:

— Не знаю, наверное, да.

— Ну, в таком случае, - твердо заключила бабушка, - ступайте отсюда и больше никогда мне на глаза не показывайтесь.

И захлопнула дверь.»

Чего ж так коротко сегодня?

А зачем тянуть?

5

«Нижняя полка столярки была забита старыми журналами. Они отсырели, от них шел перегнивший запах. По пути в нужник я забегал в столярку, наугад выхватывал журнальчик. Сортир был утепленный, со всех сторон обложенный поленьями для душа; даже зимой можно было выдержать минут пятнадцать. А летом сиди, пока не прогонят. Сумеречно, тихо. Жирно зудит навозная муха, мерцает паутина, сквозь щели тянется горячий свет.

В туалете я узнал про Велесову книгу, инопланетян и кровавые тайны индейцев племени майя (из журнала «Техника — молодежи»). Научился хорошо решать кроссворды (спасибо тебе, «Огонек»!). А в «Науке и жизни» прочитал статью, которая перевернула всю мою последующую жизнь. Про химические штуки, которые используют поддельщики картин. Старят картон марганцовкой, желтят бумагу, соскребают дешевую живопись, рисуют на старом холсте в стиле известных художников. А краски трут из порошков, произведенных двести лет назад... Еще одна статья рассказывала о приключениях известного поддельщика. Он должен был бежать из края в край, полиция не могла доказать его вину, он запутывал сотрудников музеев. Я проникся полным сочувствием к жулику, мысленно подставил себя на его место, сердце колотилось, щеки горели, ноги затекли, одежда пропахла гальюном.

В дверь очень строго постучали; я поспешил домой, применить на практике полученные знания.

Холста у нас не было. Но имелись картон и бумага. Огромные продавленные тюбики с остатками высохшей краски валялись в мастерской. Я начал делать заготовки.

Грузинский чай заваривался плохо и не хотел густеть. Но каких-то пятнадцать минут на медленном огне в железном заварочном чайничке, с добавлением махорки — и вышло отличное месиво. Серая дешевая бумага полностью впитала жижу, разбухла и стала осклизлой; к ней прилипли соринки из чая и ошметки дедушкиного табака. Подсыхая над конфоркой, бумага покоробилась, покрылась старческими пятнами. Соринки и табак сгорели, оставив маленькие дырочки. Для пущей убедительности я поджог еще и краешек листа, но сразу его загасил.

Тюбики пришлось распарывать тяжелым дедушкиным резаком, обмотанным голубой изолентой. Ошметки краски я толок в тяжелой ступке; долго смешивал с олифой; получилось, честно говоря, не очень. Как перестоявшая горчица, в которой вязкая основа отсеклась от масла. Я мазнул картон; по контуру мазка поползло пятно из пахучего жира. Подделка мировых шедевров отменилась. Пришлось заняться историческими документами. Но что писать? И как? Раньше были другие буквы?

Библиотека закрывалась в шесть; у меня остался ровно час.

Отмахнувшись от расспросов про бабулю, я невежливо нырнул вглубь стеллажей. Шкаф, который я искал, сам напоминал музейный экспонат: корешки нетронутые, на срезах слой библиотечной пыли. Толстенные тома ученых монографий.... на нижней полке — безразмерные книжищи в очень простых переплетах: желтоватый картон, и по нему внахлест клееный корешок. Полное собрание русских летописей. Как их занесло в наш город? неизвестно. Я их давно заметил; только не знал, что они пригодятся.

Надо было видеть тетю Клаву Неуклюеву, сидевшую на выдаче, когда над ее огромной халой в капроновой сетке, зависла книжная громадина, размером с могильную плиту, не меньше метра в длину и сантиметров восемьдесят в ширину. Ошарашенная тетя Клава покачала головой и долго-долго сидела молча.

Когда я вернулся, уже начинало смеркаться. Надо было спешить: при электрическом свете краски меняют оттенки.

Украсив алыми завитушками первую букву, я стал срисовывать все остальное, темно-коричневой гуашью, ровно, четко, по линейке.

«И быша три братья: единому имя Кий, а другому Щекъ, а третьему Хоривъ и сестра их Лыбедь…».

Бабуля была в неописуемом восторге. Всем показывала мою роскошную подделку. И на следующий год мне устроили особый день рождения, возле старого пирса, на море. Бабушка расстелила покрывало, выложила белые куриные яички, икру из свежих синеньких, крупные, как дедов кулак, помидорки, пахнущие густо, сладковато, зеленый лук, десяток кур с коричневой корочкой, запеченных в промасленном пакете, россыпь мелких креветок в тарелке, розовое сало, поджаристый хлеб; дед наварил ухи с желтыми, прозрачными жиринками; позвали Калабашкиных и Коккинанки. Ели, пили, говорили тосты, тамадой был Калабашкин-старший, без фаланги большого пальца на правой руке; плевались рыбьими костяшками, пулялись вишневыми косточками; пели песни про то, что не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна.

А потом мне сделали подарки. Ничего не помню, кроме спичечных коробков (от больших, рыбачьих спичек), подаренных семейством Коккинаки. В коробках лежали старинные штуки.

Семен Константиныч был старый докер, руководил погрузкой и разгрузкой, но все отпуска проводил с археологической экспедицией, которая в семидесятые искала древний греческий корабль, затонувший в километре от лимана. Коккинаки льстило, что московские ищут греков, и сам он тоже грек; озверев от бесконечной майны-виры, он с детским счастьем надевал кислородный баллон и натягивал маску, чтобы поднимать со дна остатки древних амфор, мелкую монету, слоистое стекло из Византии. А вечером руководитель экспедиции собирал студентов-аспирантов на костровище и рассказывал про старую историю. К профессору жалась некрасивая девчушка, его полевая жена, влюбленная в познания и не теряющая веры, что когда-нибудь, пусть не сейчас, профессор все-таки решится и уйдет от этой.