Чтение онлайн

Коккинаки малость приворовывал находки. Безо всякой задней мысли. Из любви к искусству. Их он мне и подарил. В одной коробке из-под шведских спичек лежала горстка бронзовых монет, одна вторая драхмы. Крохотные, меньше брызги от расплавленной свинчатки. Коккинаки как следует почистил денежки, зубным порошком, по-армейски; на выпуклых неровных монетах блестел кучерявый профиль. В другой коробочке хранился осколок амфоры. В третьей наконечник от стрелы, с двумя продольными отверстиями, как гоголевский «Нос» на авангардной иллюстрации — чтобы свистела в полете. А в четвертой было нечто вроде черной икры, уложенной горкой и ссохшейся: просо из той самой амфоры, пролежавшее на дне Черного моря две тысячи с лишним лет.

Я открывал коробочки, сердце колотилось: поскорей бы вернуться домой, и соорудить для этих штук музейную витрину.»

От сортира до искусствоведа.

Когда б вы знали, из какого сора…

По Лихачевскому цитуете, да исчо с ашипками. А Лихадемик вышел много после. Так что снова врете-с. Ладно, ловко врете, так что врите дальше.

6

«Я точно помню, как поверил в Бога. И когда. Поздним августом, накануне десятого класса.

У меня имелся личный мат, списанный из школьного спортзала. Кожаный, удобный. Мат валялся в саду, у забора, под шиферным длинным навесом. Через штакетник переваливались ветки каштана. По весне каштан отстреливал плоды, коричневые шарики бомбили шифер. Летом в запутанных ветках гужевались комары.

По вечерам я мазался вонючей мазью, чтобы насекомые не лезли, вытаскивал из-под навеса мат, ложился на спину, смотрел подолгу в небо. Оно у нас не то что здесь, на этом вашем Севере. Особенно к исходу лета. Огромное, покатое. В самом центре густое от звезд, как будто кто-то смел их в кучку. А на спуске, по краю окружности, безвидное и черное, пустое.

Лежишь, и смотришь, постепенно зависаешь. То ли ты в ночном саду, то ли где-то между небом и землей. Блеклая дымка вдоль Большой Медведицы… Пытаешься представить, что такое бесконечность, но это совершенно невозможно, где-то должен быть край, за которым еще один край, и за ним еще, еще… как зеркало в зеркало. И что это значит — было всегда? А если не было, то что же было? Звезды падают, царапают ночное небо.

Лучше будем думать о понятном».

Предупреждение администратора: с 00 часов 01 минуты 15 марта запрещаются посты, содержащие более 1050 знаков. Ваш текст насчитывает 1059 знаков. Сократите его. Если Ваше высказывание не закончено, Вы можете продолжить в следующем посте.

«Дед каждый вечер, перед поздней зорькой, уходит на моторке в камыши, туда, к притокам, ставить закидушки. На судака, на щуку. Бабуля два года назад совершенно ослепла, глаза ее подернулись белесой пленкой. Она совсем раздалась, с трудом переставляет слоновьи ноги. Подолгу сидит на терраске, пьет из любимой бадейки холодный кофе, сплевывает на стол недопромолотые крупные ошметки.

Едва за дедом закрывается дверь, я на цыпочках иду ко входу, и как можно тише отпираю. В дом проныривает Мила. Мы шаг в шаг, чтобы скрипеть одновременно, крадемся в мою комнату, долго, голодно целуемся; я даю волю рукам; Мила сбрасывает, я продолжаю наступление; постепенно начинает темнеть, незагорелые части белеют в сумерках, дело движется к развязке. В решительный момент распахивается дверь. Бабуля стоит на пороге, всей своей непомерной тяжестью, как грандиозная языческая статуя, и смотрит прямо на нас.

Мы знаем, что она давно уже слепая, не различает даже темноту и свет, но взгляд ее прям и страшен.

— Кто здесь?

Мы молчим.

— Кто здесь?

Молчим, почти не дышим.»

Предупреждение. До исчерпания лимита осталось 11 знаков.

«Она собирается шагнуть вперед, чтобы ощупать стены, кресло и кровать, но пошатывается, в страхе отступает, хватаясь за дверной косяк.

— Пашуууня! — зовет она в пустоту.

Я хватаю рубашку, придерживаю штаны, бесшумно сигаю в окно и галопом возвращаюсь через дверь. Бабушка стоит на месте. Мила замерла в углу кровати, как темная статуя с белыми выступами.

— Что, бабуля, ты звала?

— Почудилось, Пашуня. Старость не в радость. Помоги-ка мне добраться до супружеской постели.

Делаю Миле знак: давай, беги отсюда, и осторожно веду бабулю в спальню, где на кровати со стальными шишечками возвышаются горкой подушки, а на стене висит мой любимый коврик, сотканный из толстых ниток: зеленый болотистый пруд, белые лебеди, вдали красноватый замок, по краям пущена золотая бахрома.

Краем уха слышу: щелкает входной замок.

— Дед вернулся? Что-то рановато.

— Нет, бабуль, я просто дверь не прикрыл, сквознячок.

Прощай, моя милая Мила. Вряд ли ты придешь ко мне завтра. И послезавтра. И когда-нибудь. Была — и нету.

И мысли от потерянной Милы возвратились к смерти.»

Новое окно.

«Так значит, я умру. Я не был, вот я есть, и я не буду. Я! И поднимается во мне такой протест, что я готов порвать всю эту вашу вселенную. В клочья. Что это может значить — я умру? Меня вывинтят из мира, как перегоревшую лампочку, а все останется как есть? Металлические пряжки от ботинок с выношенным задником кто-нибудь отыщет через сотни лет, и будет, мерзавец, разглядывать, как я разглядываю древний наконечник от стрелы и черное ссохшееся просо из античной амфоры. Ботинки будут, а меня — не будет?

Нет!

Ночь надвигается, становится прохладно, страшно. Я думаю о смерти, о могиле, представляю, что земля сдавила гроб со всех сторон, чувствую, как сквозь сосну сочится влага, и кургузый корень пробивает доску, чтобы прорасти в меня; и распадающееся тело начинает оползать с костей; белые, болезненные червяки выползают из глазниц, и тянут к свету свои меленькие круглые головки… Но кто все это видит? кто все это знает? кого от этого видения тошнит? меня? Но нет меня! и больше никогда не будет.

Я готов уже отчаяться. Тихо так, что слышно:»

Новое окно.

«вдоль забора медленно крадется кошка Мурка; беременное пузо трется о траву. И тут меня внезапно озаряет. Разве в нашей жизни есть хоть что-нибудь, чего мы никогда не видели в природе? Чего не подсмотрели в ней, как в щелку? Мы строим дома — как птицы и звери; мы выбираем вожаков, как стая, работаем, как муравьи, и делаем запасы, как белки. Во всем мы — как животные. Но лучше. И только Бога нет в природе. Нет совсем. Ни капли. Ни намека. Идея Бога полностью противоречит всем ее законам. Но мы же ничего придумать не умеем! Мы умеем только подсмотреть, принять и приспособить. А это значит…

Додумать я не успеваю. Из-за сортира раздается упанье, похожее на звук скользящей пробки, когда ее вытаскивают штопором: уупп, уупп, уупп. Кошка начала рожать. Я знаю: это будет долго, несколько часов, помочь ей невозможно, и лучше не мешать. Закончив упать, кошка начинает ныть протяжным басом, как перед случкой, по весне, но не призывно, а защитно: не подходите, миаоо, не подходите.»

Новое окно.

«И наступает вдруг такое облегчение, что я готов кричать от радости. Меня распирает внутренним светом, я похож на маленькую ядерную бомбочку, энергия растет во мне, сейчас рванет наружу. Бог есть! А смерти нет! Бог есть, а смерти нет!