Чтение онлайн

В тот год мы схоронили деда.»

Какой вы нежный…

От обмана переходите к самообману! Религия — опиум для народа!

Поздравления! lb 1,000,000.00 Gbps (Один миллион Великий бри-танский фунт стерлингов) была присуждена ваш адрес электронной почты в качестве одного из бенефициаров в текущем 2012 GRANT AWARD / Пожертвование королевы Елизаветы FOUNDATION.contact Секретарь г-н Диксон Bogani Для целей получения вашей заявки. Вам необходимо связаться с секретарем королевы Елизаветы ФОНД Вели-кобритании через EMAIL. MR. Диксона BOGANI, Скажите: +447045719681

Предупреждение. С 00 часов 01 минуты 15 марта объем комментариев не должен превышать 200 знаков. Комментарии с превышенным лимитом будут автоматически удалены.

7

«Бабуля пережила дедулю на год.

На поминках она напилась, тяжело. Затянула любимую дедову песню про берег турецкий, но после зачина: «Летят перелетные птицы в осенней дали голубой, летят они в дальние страны, а я остаюся с тобой…» — веки у нее набухли, наползли на глаза, остались только щелочки, как после осиного укуса, бабуля захрипела, и папа со своей очередной женой и мама с новым мужем с трудом перетащили ее на кровать.

Вскоре стало ясно: у нее водянка. И без того большая бабулина грудь превратилась в месиво; перед сном она меня звала неузнаваемым сиплым голосом, и я протирал ей плечи и складки густым облепиховым маслом: за день бретельки от лифчика продавливали синие следы. Щелочки смыкались; раздавался храп, точнее, хрип; бабуля сразу засыпала. Губы, щеки, подбородки тут же начинали отекать и расползаться; смотреть на это было страшно, но невозможно оторваться: больная человеческая плоть меняла форму, колебалась, сжималась, плыла.»

Новое окно.

«Однажды рано утром, перед выпускными, я проснулся в глухой тишине. Я привык к ночному бабушкиному храпу, как привыкают к шуму поездов живущие возле железной дороги; ясное дело: беда. Как же не хотелось заходить в ее комнату; гады родители, бросившие меня на амбразуру! Это их обязанность! папа — сын, а мама… тоже могла бы.

На постели возвышалась молчаливая гора. Надо было себя пересилить, сделать два шага вперед. Один шаг. Гора не шевелится. Второй. Все видно в деталях. Подушка упала на пол; голова склонилась на край кровати; грудь затекла на горло.

Как же мы потащим неподъемный гроб?...

Экзамены я сдал на все пятерки. Послушал речи, получил золотую медаль, маме сказал, что поступаю на финансовый, папе — что в морскую академию, и поехал в Ленинград, на исторический; да разве бы они смогли понять?

Только честно, вам не надоело кучерявить? Что же вы словечка в простоте не скажете? Литературщина. Тоже мне дневник.

Ваш папа — Савелий? Так вы — Савельич? А вас в школе не дразнили?

Когда проходили «Капитанскую дочку», просто замечали.

Внимание: Саларьев, Я Айеле Ayoko, адвокат и личный адвокат г-н Клемент. И. Саларьев, гражданин вашей страны, который умер, оставив позади некоторые фонда в банк здесь и не было близких родственников в свои имения. Пожалуйста, свяжитесь со мной через этот адрес электронной почты: (ayeleayoko@gmail.com) для получения дополнительной информации. Айеле Ayoko.

8

«В начальной школе я был пятерочник. Старая учительница Диана Павловна меня обожала, звала Павлушей и молочным поросенком. В рамочках на кухне у меня висели золотистые грамоты с серебряным Лениным, выпуклым и блестящим, как сколотая пробка от графина. В пятом классе жизнь переменилась. Учителей внезапно стало много, я запутался. Длинный седоватый физик, мы его потом прозвали Коленвалом, который вскидывал руки, кричал: «Идиооотина!». Объемная математичка, с белыми, ломкими волосами; ухмылка у нее была кривая, как у всех советских женщин, куривших папиросы «Беломор». Наша новая классная — Нона Тимофеевна, в темносинем платье с белым кружевным воротником…

После каждого урока надо было собирать тяжелый ранец и тащиться в новый кабинет. Солнце пекло. Школа продышалась георгинами и астрами. Думать не хотелось. И в середине сентября я схватил свою первую пару.

Бабуля была во дворе, шумно стирала в железном корыте; подсиненная пена слетала на зеленую акацию, сверкала. Дед шуровал в столярке; слышно было подвывание токарного станочка, зубовный скрежет напильника по металлу, через щели доносилась горечь дешевого табака и черный запах горелой газеты.

— Пришел уже, Пашуня? борщик разогрею, вот сейчас, развешу только... Какие отметки принес? …И пампушечку.

Как же не хотелось признаваться! На юге в это время — рай. Теплая земля ночного цвета: горками лежит последняя подгнившая шелковица, город пахнет рыжим абрикосовым вареньем. Осы уже ленятся взлететь и толкутся на уровне живота. Куры дерзко вскрикивают, но смущаются и глупо, по-старушечьи, бормочут; индюк у забора вздувает под носом пузырь, как в игрушке уйди-уйди; от сарайчика веет разогретым толем, а из кустов крыжовника в тени — сырой прохладой. Хочется жить, всегда — как сейчас, чтобы ничего-ничего не менялось! внизу живота холодит и сжимается счастье! и вот так, поперек восторга — раз, и сказать, что я не смог ответить про бином?

И все-таки я сказал.

— Плохо, бабуля. Банан.

— Тю! Я не п'oняла.

— Пару схватил. Двойку. У математички.

Она распрямилась; хрустнули старые косточки, охо-хо.

Я думал, меня отругают, накажут: я двоек до сих пор не получал. Но бабушка молчала и смотрела, ничего не говорила. Ее большие серые глаза навыкате покрылись толстой влажной пленкой — так выглядят полупрозрачные медузы; все же она держалась.

— Я всю жизнь библиотекарем. Медные деньги, ну да, но люди приходят, читают. А ты что ж, в отца? В отца, да? скажи? Хочешь в порту слесарить? Забивать козла по вечерам? Жить неинтересной, несолидной жизнью?

Наконец она заплакала и вся заколыхалась.

Мне ее стало так жалко, так жалко, что я решил: ну больше никогда.

Ровно через месяц я слупил банан по природе.

Как мог, я затягивал время. После школы, сбросив форменную курточку, поиграл с пацанами: деревянной битой лупил по скошенному краю чики, похожей на кусок учительского мела. Чика подскакивала; надо было слету засадить ее как можно ближе к центру нарисованного круга. Пропустив обед, сгонял на набережную, попрыгал с камней, рискуя раскурочить голову о подводные плиты. И все-таки в конце концов пришел домой.