Музей
Шрифт:
– Ты что, правда считаешь, что сон может быть вещим? – сочувствовала ему Лиза.
– Не знаю. Первый раз со мной такое. Вообще-то я не мнительный.
– А ты раньше знал про Авеля?
– Конечно, знал. Я же уже рассказывал, что он предсказал убийство Павла Первого, взятие Москвы французами в 1812 году. Казнь семьи Николая Второго…
– В восемнадцатом веке? – недоверчиво косилась Лиза.
– Да.
– И ты в это веришь?
– Об этом многие историки пишут.
– Один дурак написал, а другие повторяют! – отмахнулась Лиза. – Никогда не любила историю. Это не наука, а одни даты и названия. Сидишь их, учишь.
– А в ботанике разве латынь учить не надо?
– Так там всё понятно. И красиво. Вот, например, тараксакум официнале – одуванчик лекарственный. Сразу понятно, что он лечит и что это одуванчик. Кость, у тебя газет старых не будет? – Лиза спустила ноги с дивана и одела валенки.
– Зачем тебе?
– Начну собирать гербарий возле музея. Устала я сидеть без дела.
– Газеты-то зачем?
– Закладывать растения в газеты.
– Сейчас я тебе выдам, – закряхтел старый реставратор.
Лукич достал из какого-то угла подшивку журнала «Америка» за 60-е годы. И протянул Лизе.
– Вот. То, что нужно. А ты бы, Костик, девушке голову снами не морочил, а лучше бы в кафе её сводил.
– Лукич, я сам себе в кафе ходить не позволяю. Откуда средства? Может, ты профинансируешь. А я лучше делом займусь…
Лиза театрально вздохнула, сверля взглядом Костикову спину.
– Так что всё-таки с практикой? Капитолина Ивановна велела тебе мной заниматься. Как же походы на природу, в лес? Флора и фауна…
– Какой лес? – очнулся от своих файлов Костик.
Встал, отряхнулся, принёс откуда-то несколько толстых архивных папок и положил их перед Лизой.
– Вот. Дворцовое садоводство. Их было два. Одно между прочим возглавлял академик. Далее – геологическое обнажение на реке Поповке – природный памятник. Рядом база ВИР с уникальной коллекцией семян. Изучай.
– Ну спасибо, – насупилась Лиза. Опять одела валенки и залезла на диван.
– На здоровье. Я старался, – улыбнулся Костя и снова сел за компьютер, повернувшись спиной к Лизе.
Лиза нехотя начала листать документы.
КОСТЯНОЙ СУП
– Кость!
Костик, не отрываясь от компьютера.
– Да, Лиза.
– А почему все садовники в Павловске были немцы?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну вот – Асмус, Визлер, Вейнман, Эльтц, Шмидт, Боде, Катцер. Хоть бы одна русская фамилия.
– Они приезжали немцами, а здесь становились русскими. Потомки Боде часто бывают у нас в музее. Праправнучка Асмуса тоже живет в России. Ты не увидишь в них ничего немецкого.
Костик снова обратился к компьютеру.
– Так, чего я хотел посмотреть? Да. Авель. Мне всё со сном никак не успокоиться.
– А ты посмотри в соннике, к чему снится Авель. В Яндексе…
Костик рассерженно обернулся на Лизу.
– Ну ладно… – Лиза поняла, что сморозила чушь. – Не Авель гугли, а к чему снится монах.
– Сразу видно, что с историей ты не дружишь, Лиза.
Костик снова впился в экран и что-то бормотал про себя.
Лиза вздыхая, открывала папки, снова закрывала их.
– Умаялась ты, доченька, от скуки, – улыбаясь, жалел её Лукич.
– Мальчики, девочки, к столу! – прервала их занятия Капитолина. – Сопротивление Госдепу требует сил!
Лиза первая подскочила с дивана. И побежала по лестнице обедать.
Капитолина поддерживала энтузиазм своих старателей горячим супом.
– Сварен на бульоне из косточки, – обычно приговаривала она, открывая домашний термос.
За это Лукич прозвал суп директрисы «костяным». Хотя костей в нём никогда никто не видел. Необычайная разваренность всех компонентов супа приводила к тому, что ни один сотрудник не смог бы с точностью сказать – от птицы кость была первоначально или от млекопитающего. С чем сварен суп – одна из нерушимых тайн музея, но всем хотелось похлебать горячего.
– Лукич! Константин! К столу! – повторно призывала Капитолина.
Краеведческие обеды проходили чинно.
Стол позапрошлого века с инвентаризационным номером накрывался советской клеёнкой с инвентаризационным номером, по прошествии пятидесяти лет клеёнка тоже считалась антикварной.
Костяной суп переливали из термоса в расписную супницу. И разливали старинным фарфоровым половником в плошки из дерева, переданные музею потомками крестьянина Артюшко.
Капитолина по очереди подавала суп Костику, пожилому Лукичу. И краеведу Шуре Рабкину.
Сегодня Шура тоже был в музее и уже познакомился с Лизой, впечатлив её своей тоскою. И задумчивостью.
Шура имел инвалидность по сердцу, но напросился в музей работать на полставки.
Сидели за обедом по-домашнему. В музее как в родной хрущёвке. Еда и туалет – совмещены. Дверь в санузел находилась прямо в кабинете Капы. Сотрудники сновали мимо начальницы к унитазу. Хоть книгу записей веди – кто сколько раз…
Костик испытывал страшную неловкость:
– Бедная Капа. Все бегают через её кабинет в туалет туда-обратно. Вон Рабкин по сто раз на дню.
– Ась? – не расслышал Шура, макая сухари в свой бледненький цикорий.
Костик называл еврея Рабкина жидоватником.
Шура – иудей по отцу и русский патриот по матери, демонстративно носил ватник с шестиконечною звездою на спине. И сам он – ватник. Причём ватник заслонял в нём еврея, а еврей – люмпена. Всё это гармонично уживалось в Шуре, делая его милейшим человеком.
Одно в нём удручало – декадентское нытьё.
Шура постоянно стенал по поводу своей скорейшей смерти. Здоровье у него, и правда, несколько хромало. И клапан в сердце заменён, и почки не в порядке.
Хлебая пайку костяного супа, он обоснованно нудил:
– Капа, похорони меня рядом с Комиссаровым. У меня больше никого нет, а ты будешь нас навещать обоих.
– А что, Леонид уже умер? – покачнулась Капа.
– Нет, вроде. Жив.
– Тьфу на тебя! Вы ещё ни одно подземелье не откопали. А норовите помереть.
С подачи влюблённого в неё Комисарова директриса была уверена, что район Павловска прямо-таки наводнён подземными проходами, ведущими начало от шведов и масонов времён Павла I.