Чтение онлайн

— Братие и дружина! — провозгласил Ростислав Белозерский. — Вот пред вами Вадим из рода Белого Лося. Принимаете ли его?

— Принимаем! — грянуло в ответ.

Князь протянул Вадиму обнаженный меч. Он на вытянутых руках поднял клинок к небу.

— Во имя Сварога и Перуна! Я, Вадим из рода Белого Лося, клянусь служить своему князю честно и грозно. Клянусь хранить честь дружины и верность товарищам. Да будут мне свидетелями Перун, и Сварог, и Лось-Прародитель! Если же нарушу свою клятву, да не будет мне места ни на земле, ни под землей, ни на небе!

Вадим прикоснулся губами к холодному голубоватому клинку. Затем передал меч князю. Ростислав вложил меч в ножны, прикрепил их к ремню из турьей кожи с серебряными накладками и пряжкой в виде головы лося, который нарочно был изготовлен для этого случая. Дружинный пояс… Князь застегнул пряжку. Свершилось. Вадим отныне был воином.

Ростислав объяснял Вадиму: «В первом бою не хоробрствуй. Просто удержись рядом со мной». Впрочем, и Вадиму вдоволь досталось вина на кровавом пиру, поскольку в те далекие годы почиталось бесспорным, что место полководца — в самой гуще схватки.

Размазывая по лицу кровь, к счастью, чужую, бывший отрок с жаром рассказывал кому-то о своих приключениях. Ростислав снисходительно улыбнулся; мальчику еще предстояло понять, что все это ой как не весело…

К Ростиславу подскочил варяг Эрик:

— Славная битва, князь! Правда, я ничего не помню.

Видимо, у него был очередной приступ бешенства. Ростислав невольно поморщился. Не нравились ему Остромировы наемники, которые жили в Новгороде сами по себе, не подчинялись никому, кроме князя, и отношения между собой выясняли исключительно с помощью мордобоя.

— Князь Ростислав! Когда закончится поход, позволь мне побывать в Белозерске!

— Зачем? — удивился Ростислав.

— Мне сказали, что некая дева смирила меня своей песней, — не без труда выстроил фразу варяг. — Я хочу увидеть ее. А если она красивая?.. — Эрик многозначительно подмигнул.

Вот уж не думал Ростислав, что когда-нибудь станет ревновать. И к кому! К сумасшедшему викингу.

— Красивая, — отмолвил он довольно холодно. — Но предназначена эта женщина не тебе. И Белозерская земля для тебя запретна.

— Ко мне отец убитого приходил, — зачем-то добавил Ростислав, помолчав. — Требовал мщенья. Что мне было ему сказать?

— Я виру дал! — обиделся варяг. — Я, между прочим, княжеский браслет отдал!

Вот это уже было серьезно. Ростислав знал, что викинги считают подарки и награды, полученные от вождя, своего рода оберегами, хранящими частицу его удачи, и только самая крайняя — буквально вопрос жизни и смерти! — необходимость может заставить продать или заложить такую вещь. И тем не менее Ростислав видеть варяга в своем городе не желал и из-за него вызывать неудовольствие белозерцев не собирался.

— Нет, — твердо проговорил князь. — Приговора своего не переменю. Под страхом смерти запрещаю тебе ступать на Белозерскую землю.

— Испугал бы меня запрет! Я слово дал…

Мужчины уходят на войну — женщины остаются ждать. Дана ждала. Предаваться горестным раздумьям было некогда: большое хозяйство требовало внимания, страда была в разгаре, а Дане, мало разбирающейся в сельских делах, было трудно вдвойне. Только иногда накатывала вдруг тревога, ледяной рукой сжимала сердце. В предпоходной суете не удалось даже толком попрощаться. И теперь бессонными ночами она, словно четки, перебирала в памяти счастливые мгновенья тех, таких далеких теперь, трех дней. И молила всех ведомых ей богов уберечь любимого от смерти, а ее саму — от невыносимой тревоги. Если не была так измучена, что валилась на постель и мгновенно засыпала без снов.

В один день, сразу после обеда, когда и самое горячее время должно отдохнуть хоть ненадолго, чтобы не прогневать Полудницу [79] , в окошко постучалась странница и попросила испить воды.

Конечно, женщину и напоили, и накормили, и предложили переночевать — поступить иначе значило бы совершить непростительный грех перед Родом и Рожаницами. Ну и гостья в благодарность рассказала, где была, что видела, что слышала — так и распространяются новости.

Странница была круглолицая женщина средних лет, кольца носила радимичские, с длинными зубцами, завершающимися капельками, украшенные ложной зернью. Цвета были Дане незнакомы, но она и белозерские роды знала не все, не то что иноземные.

— Люди называют меня Зариной, — представилась она осторожно, и тут же зачуралась. Затем пояснила:

— Это от слова «заря». А сестер моих звали Полудёна да Вечора. Из Барсуковых, может, слышала, Дана… а как, прости, по батюшке?

— Никак, — ответила Дана. И, сама не зная, зачем, добавила:

— Я своего рода не знаю, совсем маленькой в полон попала. И о Барсуковых, прости, не слышала.

— То-то и оно, Данушка. Я замуж вышла еще до войны этой проклятой. Уж как меня Желан мой любил, как любил! Не отдавали меня замуж за чужого, так он увозом увез. Жили мы с ним хорошо да ладно, только вот деточек боги не дали. А как помер мой Желан, тогда мне житья совсем не стало. Сестра его всем заправлять стала, правду говорят: девка-вековуха злее, чем осенняя муха. Все меня виноватила, дескать, я мужа своего не голубила да не заботилась. Только лжа все это! Он хворал последнее время, а это она его своими криками да воплями до смерти довела. Большуха недоделанная! И меня со свету сживать стала, а остальные ей подпевали. Как-никак своя кровь, а я кто? Пришелица — пришелица и есть. А я вот терпеть не стала, собралась да пошла род свой искать, думала, не выгонят же. Хоть и провинилась я, а может, и омягчели уже, сколько годков-то минуло! А рода-то и не оказалось. В веси нашей чужие люди живут, про Барсуковых никто не ведает, одна старая старуха вспомнила, что вроде в войну все погибли, а может, кто и остался. Только где теперь искать…

Зарина сидела, пригорюнившись, вытянув намозоленные босые ноги, рядом валялись ее лапти, такие стоптанные, что только выбросить, и Дане жалко было тетку до слез. Сама-то она и робой ходила в сапогах.

И, каким-то образом, Зарина, твердо намеренная, передохнув, брести дальше, осталась ночевать в гостеприимном доме.

Поутру, выйдя к завтраку, она нечаянно услышала, как Дана бранит холопку:

— Чего вчера к ужину подала? Меня всю ночь тошнило!

Девка Малка поспешно бухнулась ей в ноги, поскольку Дана начала уже проявлять повадки госпожи строгой и скорой на руку, что с вольноотпущенниками бывает довольно часто.

— Что хочешь, делай, госпожа, только я сама все то же ела, и все остальные, да вот хоть странница подтвердит.

Зарина тут же вмешалась:

— Да ты не в тягости ли?

— А ты почем знаешь? — удивилась Дана. Она и сама подозревала…

— Так у меня хоть своих детишек и нет, а племянников стольких приняла да вынянчила, что и сосчитать не могу. Вот скажи-ка…

Она задала несколько вопросов и удовлетворенно заключила:

— Точно. Непраздна ты, Данушка.

Дитя! Дитя — это прекрасно. Это значит, все будет хорошо. Ростислав вернется к ней. И у них будет дитя.

— А я вот что мыслю, — вывел ее из задумчивости голос Зарины. — Прости глупую старуху, если не так скажу, а только не пора ли тебе, девка, косу расплетать?

— Не пора, — сказал Дана. Сказала не без грусти, вдруг подумав, что для Ростислава ей расплетать косу вряд ли придется, а для другого — и не надо. — Зачем мне это? Замуж выйдешь — мужу угождай, свекрови угождай, всем угождай. А так — мне угождают, а чуть что не по мне — раз, и за порог!

— Как знаешь, как знаешь, — покачала головой Зарина, нисколько не обманутая этой напускной веселостью. — А только нет в этом добра, чтобы дитя без отца растить.