Муж есть муж
Шрифт:
– Моника! Заткнись! Мы с тобой были вместе, когда встретили Консепсьон на автобусной остановке в Перпиньяне! Ты прекрасно знаешь…
– Я прекрасно знаю, что Жан не отец Игнасио и что он, возможно, никогда не спал с Консепсьон…
Возможно!
– Это не мешает людям болтать, и мне за тебя обидно… Моя свекровь была в ужасе прошлым летом, когда ты пригласила нас на чай, и Консепсьон дефилировала совсем голая под своей блузкой…
Ну, тетя Жожо! Если она думает, что еще когда-нибудь придет ко мне на чай…
Моника слегка хлопнула меня по плечу
– Я не жалуюсь тебе на свекровь, мы обе прекрасно знаем, что она за монстр… я просто люблю тебя, идиотка!
Постойте-ка, дождь больше не идет… и даже очень хорошая погода. Я не заметила. Хорошая погода…
– А эта девица с прядью! “Ученица”! “Одноглазка”! Я бы не держала такую в доме и десяти минут! Дерзкая, томная, вульгарная, кокетка, вертихвостка, динамистка!
– Ты думаешь, она такая?
– ААААА!!! Вот и малышка Фанни проснулась!
– воскликнула Моника, меняя тон.
Фанни стояла на пороге в кимоно цвета морской волны и слегка шаталась.
Она зевнула:
– У меня жуткая мигрень… думаю, я пойду попью немного минеральной воды…
Я смотрела, как она пересекает кухню. Она и правда вульгарная. Я смотрела, как она пьет и с облегчением вздыхает. Она и правда томная.
Она нам улыбнулась.
– А как вы себя чувствуете?
– Прекрасно! Замечательно!
– ответили мы хором.
– Вы лучше меня переносите вино.
Моника заметила, что, наверное, мы просто меньше пили.
– Ну просто я… я начала, и сорвалась с цепи.
– Молодость!
– кивнула Моника.
Фанни кивнула в ответ, и решила пойти еще поспать.
– Я ничего не выдумываю, - воскликнула Моника, когда дверь снова закрылась.
– Поверь мне, она не проста. Но она - это ерунда. Просто девчонка. Вот когда они вчера заговорили о Ла Сангрии… Я задрожала!
Я расхохоталась
– Теперь Ла Сангрия! Да ты сбрендила! Во-первых, мы ее не знаем. Ла Сангрия недостижима! Она работает только с самыми известными дирижерами…
– И тут же прибирает их к рукам!
– Это ее дело! Не мое! Послушай, Моника, я не буду беспокоиться из-за женщины, которую Жан никогда не встречал и возможно никогда не встретит!
– Вспомни о Мариэт де Ступ, - сказала Моника, и я почуствовала, что, может быть, мы действительно говорим о серьезных вещах.
Мариэт де Ступ. Первая певица Жана. И моя тоже. Изысканный голос.Они вместе ставили Лючию де Ламмермур ( Опера Гаэтано Доницетти). У них было много совместных проектов. Я ее очень боялась, ревновала… Она попала в страшную авиакатастрофу на пути в Бостон…
– Тогда ты была молода, - сказала Моника, - но сейчас… Короче, я тебя предупредила. Поверь мне, смотри в оба! Твой муж сейчас становится известным дирижером. И у него нет живота. Заботься о завивке, следи за обьемом талии, крась ногти, даже на ногах. Будь красива и будь начеку, иначе ты рухнешь в обьятия первого попавшегося идиота, который будет заниматься с тобой любовью, рыдая, что его дочь провалила экзамен, а его сын разгрохал мотоцикл.
Напольные часы пробили медленно, словно чтобы придать больше веса этому мрачному прадсказанию. Моника вскрикнула, увидев, который час, поцеловала меня и убежала, оставляя позади себя шлейф аромата лаванды и вербены.
Только ледяной душ мог вернуть меня к жизни. Я дотащилась до ванной комнаты, толкнула дверь и застыла на пороге.
– Простите!
Мы с Фанни закричали одновременно . Она была голая и стояла в ванне с мылом в руке, неподвижная и ошеломленная. Я смотрела на нее, не в силах уйти, говорить с ней, двигаться, и сама она тоже не могла двинуться.
Это противостояние, должно быть, длилось всего несколько секунд. Время, достаточное только для того, чтобы неизгладимо отпечатать в памяти плоский живот с треугольником волос чуть темнее пряди, очень высокую, почти детскую грудь, длинные ноги и родинку на бедре…
Я еще раз извинилась и покинула ванную. Мне было необходимо остаться одной, подумать, обхватить голову руками, может быть, походить…
Боже мой, какая хорошая погода! Ночной дождь умыл пейзаж, освежил краски. Грязь под ногами уже высохла. Тайные протоки потянули воду в глубины земли.
Я тихо-тихо шла к могиле папы.
Глава 4
Чужестранцы удивляются, видя кипарисы и могилы на краю садов, посреди виноградников, по соседству с домами. Это наследие времен, когда здесь текла кровь Религии. И для нас это не грустно. Смерть для нас имеет характер более домашний, более обыденный.
Теодор Кампердон
1903 + 1945
Дикие травы бегут вдоль гранитной плиты. Четыре дня как мы в Фонкоде, а я здесь еще не была. Но я знала, что Теодор не сердится. Покой поднимался во мне, как каждый раз, когда я думала о папе. А ведь… должны были прийти болезненные воспоминания, слезы…
В мае 1943 мама сказала ему:
– Теодор, я знаю, что могу вам доверять… я должна вас предупредить… со мной может что-нибудь случиться… вот…
Все было просто, уже много месяцев она была членом организации Сопротивления.
Он выслушал ее, не говоря ни слова, потом покачал головой и положил руку ей на плечо:
– Будь осторожна, моя дорогая, это опасно.
Через пятнадцать дней он был арестован, и она узнала, что он был шефом Сопротивления в районе.
Ни «до свидания». Ни «прошай». Исчезновение в ночи и тумане. И в конце бесконечного ожидания - возвращение.
Это так прекрасно - возвращение! Возвращение из места, откуда не возвращаются.
Он вернулся с бритой головой, легкий как тень, от него осталась одна улыбка.
Увы, он задержлася лишь на неделю. Короткую благословенную неделю с окном его комнаты, открытым в царство и в великолепие весны. Кровать была поставлена под тем углом, под которым видишь все. Немного кустарника, немного камня, сосновый лес и виноградник, цветы в саду. Его душа вылетела в окно. Очень просто. Я не боялась. Я не понимала. Только подняв голову на плачущего крестного, на неподвижно застывшую в изголовье кровати маму, я поняла. Он вернулся к нам на такой короткий срок, потому что ему надо было нам сказать что-то главное. Нам троим, тем кого он любил. Своей жене. Своей дочери. Своему другу. Ему нужно было обьяснить нам, что жизнь продолжается, что жизнь должна продолжаться без него, и что он этим счастлив. В шестнадцать лет он написал в своей тетради: ”Вечером моей жизни я не попрошу у Божества ничего, кроме возможности закрыть глаза, глядя на этот покой”.