Чтение онлайн

– Ика,- говорит Игнасио, проводя испачканной ручонкой по моему лицу, - Ика, когда мы приедем?

– А ну живо прекрати!
– говорит его мать.

Он тут же начинает плакать. В зеркало заднего вида я вижу, как огромные, с фасолину, слезы текут по его щекам.

– Это не я, - всхлипывает он, - это Октав хочет знать.

Октав в подтверждение щедро лижет меня в ухо.

– Вот я тебе!
– угрожает Консепсьон, которая использует эту фразу, чтобы пообещать своему сыну и книжку комиксов, и малиновую карамельку, и шлепок.

Игнасио орет, Октав скулит, Консепсьон сердится.

– Веди себя как следует! СЕЙЧАС ОТПУСК!

– Я не хочу отпуск!

С ним не всегда легко, но у него бездна обаяния и выдумки. А потом, я перед ним в долгу, который еще не скоро оплачу. Он разрушил заклятие, тяготевшее надо мной все мое детство.

Заклятие моего имени.

Я родилась на земле и в семье, где еще не совсем забыли, что такое римское владычество. Мы - люди из Provincia. Мы от этого так и не оправились, и - если вам интересно мое мнение - мы от этого никогда не оправимся. Антонины и Юлии переполняют регистрационные книги наших мерий. Мода на Веспасианов устарела, но Цезари и Маринианы все еще в ходу! Мои дедушка с бабушкой пошли еще дальше: они назвали сына Теодор. А мой милый крестный, дорогой labadens ( соученик)отца по лицею в Ниме, тот, который должен был стать адмиралом в 1949, зовется Аурелианом. Вы понимаете, что в таких условиях было сложно окрестить меня Жинеттой или Марианной, как всех нормальных людей.

Мое детство было мучением.

Особенно первого октября - день начала занятий в те темные времена - в день скорби, когда я вынуждена была выносить веселье учителей и одноклассниц, впервые слышащих мое имя.

Людовика.

– Это так красиво смотрится, когда вырезано в мраморе!- говорил крестный.

– Не забывай, что ты родом из источника, - говорил отец.

Они брали меня за руки и вели пить.

Потому что мы действительно родом из источника.

Fons Calda, Фонкод.

Темно-зеленый букет в сухой траве. Каменный водоем, пасть льва, из которой бьет вода, неиссякаемая, к людскому изумлению, независимо от времени года. Напиток, на славу приготовленный на невидимом огне. Святая вода страны вин.

Я пила из сложенных в горсть ладоней. Я слушала, как крестный читает поэму, написанную моим отцом в возрасте тринадцати лет.

Возле римского Нима, я верю,

С дней древнейших в земле сырой

Белокаменная Венера

Под тяжелою спит лозой

К ней любовь моя - будто мания.

И я знаю, что день придет -

И под небом Септимании

Ягодица ее блеснет

Я смеялась, слыша про «ягодица ее блеснет». В те темные времена дети еще не были обременены сексуальным образованием и наслаждались малейшим упоминанием о плоти.

Бронзовый лев разбрызгивал воду, повинуясь собственной фантазии, ветер нес капельки… с незапамятных времен люди останавливались у этого источника, на Via Domitia ( Первая дорога, построенная Римлянами в Галлии)здесь была почтовая станция, Римляне построили здесь бани…

– Людовика, милая, ты где?

Мама, загорелая, в светлом платье, звала меня с террасы.

Я смотрела на Теодора, на Аурелиана, на бронзового льва, на молодую красавицу в тени оливы и думала, что мы бессмертны.

Я очень быстро поняла, что это неправда, и возненавидела свое имя. И ненавидела его, пока маленький, не имеющий отца ибериец не вошел в мою жизнь.

– Ика, - сказал он.

Он разбил надпись, высеченную в мраморе.

Заодно, он разбил множество других вещей, но зачем мелочиться?

Заячья губа честно едет по полосе, отведенной для медленного транспорта. Время идет. Скоро 11. Сердце мое бьется чаще, ибо в 11 часов у меня свидание с мужем на Франс-Мюзик.

Три дня назад Жан дирижировал Девятой симфонией до мажор Шуберта в театре Монтансье. Сегодня утром этот концерт передают по радио.

Три дня назад мое сердце билось так сильно, что я боялась заглушить оркестр. Я дрожала, ничего не слышала и не видела, никого не узнавала. Теперь, в машине, я слушаю музыку, и она прекрасна, как лето. Звук рога в анданте приветствует Бургундию. Если заячья губа будет хорошо себя вести, Шуберт приведет нас к первым черепицам в долине Роны. Интересно, под какие пейзажи, какие пшеничные поля, какие леса слушают музыку Жан и мальчишки? Большая Симфония прорезает Францию, как ножом, объединяет путешественников от Севера до Юга, течет, как звуковая река. А для меня эта река течет очень издалека. Она берет начало в воскресном дне в театре на Елисейских полях. Адмирал повез меня на концерт, как он водил меня в Лувр, пока бедная мама председательствовала на банкетах и брала слово на предвыборных собраниях. В то воскресенье зал требовал Мюнха( Г ерхарт Мюнх 1907-1988, пианист и композитор). Один молодой человек, стоя на стуле, кричал так громко и восторженно, что крестный поспешил к нему:

– Счастлив пожать вам руку, друг мой!

Какой ужас! Так приставать к незнакомцу! Я не знала, куда спрятаться. Если бы только крестный на этом успокоился… Но нет, он пригласил молодого человека выпить с нами чаю у Коломбина. Весь чай я угрюмо молчала. Юноша казался мне неприятным. Он не обращал на меня никакого внимания. И он был слишком красив. Нельзя доверять слишком красивым людям. Я была очень удивлена, когда он позвонил мне на следующее утро:

– Я вчерашний молодой человек… которого ваш дядя приглашал на чай…

– Он не мой дядя, глупо сказала я.

– Главное, что вы - это вы. Это вы? Хорошо. У меня на сегодня два билета в Оперу. Дают La Forza Di Destino.( "Сила судьбы", Опера Верди)Вы пойдете со мной?

Если бы я не пошла, я бы вам всего этого не рассказывала. Я пошла. Молодой человек - это был Жан. В антракте он сказал мне:

– Я хочу однажды дирижировать здесь Верди. Потому что Верди - это театр, праздник, драма, красота и жизнь. Согласны?

Я ответила:

– Согласна.

После спектакля, провожая меня, он сказал:

– Я хочу вас поцеловать. Согласны?

– Согласна!

Я правильно сделала, что так сказала.

Этот поцелуй открыл двери моей жизни. Двадцать пять лет изматывающей гонки рука об руку. Дети. Вивиан, Альбин, Поль… Потом Вивиан встретила Томаса. Она тоже сказала ему “согласна”, и тогда в наш круг вошла Виветта.

Да, я бабушка. Вы, я думаю, удивлены, что я так хорошо сохранилась. А ведь дорога была трудная. Длинная.

Если успех не пришел к музыканту в семь лет, он приходит много позже, или никогда. Мы с Жаном столько от этого страдали, что уже привыкли. Но это прекрасное, ликующее утро, над которым уже раскатился последний аккорд финала, говорит мне, что что-то должно измениться. Пришло, наконец, время принимать лавры?

– Ты слышишь?
– говорит Консепсьон сыну, - это нам хлопают! Скажи “браво”!

– Браво,- говорит Игнасио с отвращением.

Он еще не совсем меломан. Симфония кажется ему такой же длинной, как путешествие.