Муж есть муж
Шрифт:
– Как и это бедное старое пианино, - сказал Жан, погладив клавиши.
– Но все-таки… сказал Поль, глядя на меня так, будто я могла все устроить: остановить время, вернуть молодость старому розовому коню, которого мы так любим.
– Все-таки… - повторил он.
Нежный маленький мальчик, с сожалением покидающий детство. Четырнадцать лет - прекрасный и неудобный возраст между детством и юностью…
Чтобы прервать ход его мыслей, я предложила пойти поужинать. Все трое переглянулись и разразились смехом.
– Она действительно не знает!
– сказал Альбин.
– Угадай, куда я водил этих молодых людей?
– спросил Жан
(И тут-же все рассказал, потому что я никогда ничего не угадываю)
– Я возил их к Пуану!
Какая замечательная идея! Пуан, Лувр, визит в порт Роттердама - это вещи, которые ребенок никогда не забывает.
– Девятую надо было отметить!
– сказал Жан.
– Признаться, я не очень любил Шуберта, - заржал Альбин, - но после обеда у Пуана я с ним подружился!
Я спросила: “ Было хорошо?”, и они снова расхохотались.
– Это было легендарно, - сказал Жан.
– Знаешь, я не заказывал столик, идея пришла мне во время финала. Когда мы приехали было 2:20 и метрдотель был в ужасе. Я собрался уходить, и тут пришла мадам Пуан…
– Она закричала, увидев папу!
Закричала? Почему она закричала? Потому, что она его только что слушала, потому что она его узнала и на волне восторга им накрыли столик, шампанское потекло в бокалы, и церемония состоялась.
– Я даже курил сигару!
– уточнил Альбин.
– Не дури меня!
Но это правда! Жан дал ему выкурить сигару, этому шестнадцатилетнему ребенку! А впрочем, почему бы и нет?
– Там были пирамидки из масла и совершенно глухой министр, который знаком с бабушкой, - сказал Поль и спросил, люблю ли я утят в майоране по рецепту папаши Жюля. Но я ничего не могла ему на это ответить, я никогда не была у Пуана. Поль был возмущен.
– Папа! Ты должен ее сводить!
– Завтра, - сказал Жан.
– Нет, лучше послезавтра. Там ждут Ла Сангрию. Мадам Пуан меня представит и хоп! мы подпишем контракт! Мечты, мечты! И вообще, ваша мать все равно не хочет со мной ехать!
– Это правда?!
– мальчишки в ярости.
Конечно, нет! Я сказала “да”, я еду!
Они успокаиваются.
– Ты не думай, что ты нам так уж необходима!
– говорит мне Альбин.
– Мы прекрасно можем обойтись и без тебя!
– уточняет Поль.
Их бы слова да Богу в уши!
Я зеваю от усталости. Мне осталось только убрать портящиеся продукты со стола и пойти спать, отклонив небольшую партию в бильярд, предложенную мальчишками. Партию в бильярд! Да я на ногах не стою!
– Ты скучная, - заявляет Альбин.
– Когда пора играть, ты никогда не стоишь на ногах.
Я смеюсь. Ну и энергия!
Когда я входила в свою комнату, тонко пробило полночь. Мы даже часы завели! В полусне я разделась и погрузилась в постель под балдахином из вышитого муслина, который хранил еще мои девические мечты.
Много позже в комнату вошел Жан. Он опустошил карманы, произвел ужасающий шум, снимая ботинки, разбросал свою одежду во все стороны, открыл краны, почистил зубы… Я слышала обрывки обращенных ко мне фраз, которые усталость не давала мне связать воедино…
– …Да ты спишь, ангел мой!
Я крикнула «Нет!» и провалилась в глубокий сон. Конечно, я смутно чувствовала, как кто-то лезет в постель и обнимает меня. Но, так как я не была уверена, что это Жан, я продолжала спать. Кажется, однако, я спросила у него, не спал ли он с Консепсьон. Я этого совершенно не помню, но верю, что это было, раз он так утверждает. А потом я уже не чувствовала ни его поцелуев, ни комариных.
Глава 2
Шторы не были задернуты. Когда я проснулась, полосы света тянулись ко мне сквозь ставни.
Все тихо, мы в отпуске.
Жан спал рядом со мной, положив голову на вышитую подушку.
Консепсьон позаботилась постелить нам самое красивое белье с кружевами и переплетенными буквами Ф и П - единственные инициалы, никогда не принадлежавшие ни одной из ветвей нашего рода, что меня всегда смущало.
Жан был очень красив (золотой лоб, черный нос, золотой рот, черная шея) в полосах света и тени.
Эта картина родила во мне рой проектов, и я допустила ошибку, не приступив тотчас к их исполнению. Но нет, вместо того, чтобы броситься на своего мужа, я имела глупость посмотреть на часы! Оказалось, уже больше 10 часов. Тут же я бросилась к окну и распахнула ставни, они щелкнули и моментально привлекли внимание Консепсьон.
Она выскочила из кухни и закричала мне:
– Я иду!
Шум и свет разбудили Жана
– Отпуск!
– сказал он и протянул ко мне руки.
Я жестом остановила его:
– Подожди, сейчас придет Консепсьон!
– Слушай, это уже навязчивая идея!
– закричал он.
Я не могла понять, в чем дело, потому что не помнила, что говорила ему вчера вечером. Он освежил мне память и сказал, что он не только никогда не спал с Консепсьон, но даже никогда не думал об этом. Он играл моей рукой, и все вокруг нас заволоклось сиянием, как в сказках.
– Но теперь - добавил он серьезно - теперь, когда ты заставила меня об этом подумать, я обещаю рассмотреть твое предложение со всей заслуживаюей его серьезностью.
Я не успела выяснить, шутит ли он, потому что дверь открылась.
– Я не помешаю?
– спросила, входя, Консепсьон.
Консепсьон никогда не стучится. Зачем? Ведь даже если она стучится, она входит, не дожидаясь ответа.
Она несла самое красивое в доме блюдо, серебро восемнадцатого века, отмеченное «С.Н.» (С и Н это инициалы моих родителей, но это совершенно случайно, блюдо было найдено на распродаже два года назад). Я видела это блюдо вчера вечером черным от окисей. Значит, она отчистила его сегодня утром, она покрыла его вышитой полотняной салфеткой, она срезала розу, достала две из трех оставшихся чашек Индийской компании, поджарила хлеб, сформовала из масла сердечко…