Чтение онлайн

Детей, правда, пришлось срочно увести в дом, потому что даже у нашей семьи имелись слабые попытки сохранить психику несовершеннолетних. Хотя, судя по восторженным лицам Веры и Матвея, поздно было уже примерно минут пятнадцать назад.

— Мам, — прошептал Матвей, пока я заводила их в кухню, — это теперь считается оружием?

— Что именно?

— Дедушкина челюсть.

— Нет. Это считается аргументом.

Вера села на табурет и очень серьёзно сказала:

— Я думаю, папа всё-таки сделал что-то очень плохое.

Я опустилась перед ней на корточки.

— Да, солнце. Похоже, сделал.

— Ты из-за этого плакать будешь?

Вопрос был задан так прямо, что у меня на секунду перехватило горло.

— Может быть. Но не сегодня.

— Хорошо, — кивнула она. — Сегодня ты победила.

Господи, дети иногда видят всё настолько точно, что взрослым остаётся только завидовать.

На кухне Жозефина уже успела стащить с блюдца кусок ветчины и теперь ела его под столом с видом человека, который не вмешивается в семейные конфликты, но использует их максимально эффективно.

Федор, которого мы зачем-то взяли с собой в переноске — потому что дети ныли, а дед хотел его «для настроения», в этот момент сидел на подоконнике и наблюдал за происходящим с тем царственным презрением, какое бывает только у котов и некоторых бывших императоров.

Снаружи доносились голоса.

Громкие.

Резкие.

Взрослые.

— … я не позволю устраивать цирк! — визжала свекровь.

— Поздно, Галя, цирк уже приехал, — отрезала тётя Лида.

— Тамара, вы довольны, да?!

— Лично я? Сейчас — да.

— Это всё ваши намёки! Ваше воспитание!

— Моё воспитание тут как раз ни при чём. Это ваш сын решил, что семья — это черновик.

Я почти видела это через стену. Игорь наверняка бесился. Галина Петровна защищала его инстинктивно и бездарно. Мама моя, наоборот, вошла в тот редкий возрастной раж, когда женщина уже никого не боится, всё умеет формулировать и знает цену мужской чепухе лучше нотариуса.

Через несколько минут дверь кухни распахнулась. Вошёл Игорь. Один. Выглядел он так, будто прошёл через позор, старика, протез и частичное крушение самолюбия. Впрочем, так и было.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Здесь? — спросила я. — Или ты хочешь вывести меня к яблоне, как более камерную декорацию для вранья?

Он стиснул зубы.

— Не начинай.

— А кто у нас вообще сегодня начинал, напомни?

Он оглянулся на детей.

— Выйдите, пожалуйста.

— Нет, — сказала Вера.

Мы оба уставились на неё. Она сидела прямая, тоненькая, с заострившимся детским лицом и упрямством, которое досталось ей и от меня, и, к сожалению, от него.

— Это и нас касается, — произнесла она.

Матвей кивнул.

— Да. Мы тоже семья. И Жозефина.

Такса, услышав своё имя, высунулась из-под стола с куском ветчины во рту.

Игорь провёл рукой по лицу.

— Я не могу это обсуждать при детях.

— Зато делать — мог? — спросила я.

Он открыл рот, закрыл. Потому что ответа на это не существовало.

Я встала.

— Хорошо. Дети останутся здесь. Мы выйдем в маленькую гостиную.

Уже в гостиной, когда дверь закрылась, он заговорил быстро, зло, сбивчиво — как все люди, которые не готовы к тому, что их поймали не на подозрении, а на факте.

— Между мной и Мариной ничего такого нет.

— Конечно, — кивнула я. — Просто ты выводишь через неё деньги, звонишь ей на семейном празднике и говоришь, что сам решишь, когда скажешь жене. Совершенно платонический инвестиционный климат.

— Ты следила за мной?

— Нет. Ты просто обнаглел.

Он шагнул ближе.

— Алина, послушай меня. Это временная схема. Я хотел сначала всё устроить, а потом объяснить.

— Что именно? Что ты заранее прячешь деньги? Или что собирался оставить меня дурой с детьми и сказкой о сложных финансовых обстоятельствах?

Он замер. И вот тут я увидела это.

Не раскаяние.

Не стыд.

Расчёт.

Он сейчас лихорадочно думал не о том, как больно мне сделал, а о том, сколько именно я успела узнать.

Это было хуже измены. Гораздо хуже. Потому что измена ещё может быть слабостью. Подлостью, похотью, эгоизмом — чем угодно, но иногда хотя бы хаотичной. А когда человек планирует, просчитывает, оформляет, переводит, прячет и при этом каждый вечер ест с тобой за одним столом — это уже не страсть.

Это архитектура предательства.

— Ты рылась в моих бумагах? — спросил он наконец.

Я рассмеялась.

— Боже, какая поразительная мужская логика. Тебя поймали на попытке обобрать семью, а ты страдаешь, что жена неуважительно посмотрела в документы.

— Не переворачивай!

— А что, правда глаза режет?

— Да ты вообще не понимаешь, как это всё работает!

— Прекрасно понимаю. Ты решил, что я удобная. А удобных женщин мужчины любят обнулять заранее — вдруг потом предъявят счёт.

Он побагровел.

— Я всё это делал в том числе для нас!

— Не смей, — сказала я очень тихо. — Не смей даже пытаться заворачивать своё свинство в слово «мы».

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату бесшумно протиснулся Федор. Сел. Посмотрел на Игоря. И громко, выразительно чихнул.

Я закрыла глаза на секунду.

— Даже кот тебя осуждает.

После юбилея мир не рухнул. Он просто очень быстро и с удовольствием растащил новости по всем каналам доставки. К утру понедельника половина родни уже знала, что у Игоря «какая-то Марина», дед швырнул в него челюстью, а я, по версии тёти Лиды, «стояла как княгиня на пожаре».

Римма Степановна успела донести сокращённую версию событий до трёх соседок, двух аптекарш и продавщицы мяса. Моя мама позвонила в восемь утра с вопросом:

— Ты жива?

— Пока да.

— А он?

— К сожалению, тоже.

— Ничего. Жизнь длинная.

Вот за что я любила свою мать — она умела поддержать не лаской, а перспективой.

Игорь ночевал в кабинете. Нет, не потому что я устроила высокую драму с выгоном на мороз. До этого я ещё дойду красиво и с логистикой. Просто в тот вечер, после нашей «беседы» и общесемейного позора, мне было физически противно видеть его рядом. Когда человек спит рядом с тобой после того, как пытался тихо увести деньги и жизнь в сторону другой женщины, у него не лицо на подушке, а оскорбление.