Чтение онлайн

Мама расцеловала обоих, стряхнула с Веры блёстки, критически осмотрела стол с деревом и спросила:

— Это что? Театр бедствия?

— Это искусство, — холодно ответила Вера.

— Похоже.

Мама повернулась ко мне и прищурилась. Этого прищура я боялась с шестнадцати лет. Он означал, что она уже всё заметила и сейчас начнёт копать, пока не дойдёт до нефти.

— Что с лицом? — спросила она.

— Лицо на месте.

— Глаза не на месте. Они у тебя как у женщины, которая либо подаёт на развод, либо собирается.

Я взяла у неё пакет с курицей.

— Мам, может, ты хотя бы снимешь пальто, прежде чем начнёшь пророчествовать?

— Может. Но сначала скажи: он что, всё-таки завёл себе эту… как её… консультацию?

Я медленно повернулась.

— Откуда ты вообще…

Мама фыркнула.

— Алина, я двадцать пять лет была замужем. Я по запаху мужской самоуверенности определяю, когда там замешана женщина, деньги или внезапная глупость. А у твоего Игоря, судя по морде, всё сразу.

Игорь как раз вошёл в кухню и застал последние слова.

— Добрый вечер, Тамара Николаевна, — сказал он с выражением человека, которого вежливость уже физически утомляет.

— Ну, не такой уж и добрый, если разобраться, — ответила мама.

Я чуть не зааплодировала.

— Мам, — предупредила я.

— Что «мам»? Я молчу. Я просто наблюдаю. И пока наблюдения неутешительные.

С этими словами она принялась разделывать курицу так, будто представляла на её месте определённого зятя. Готовка с мамой всегда была особым жанром близости и войны одновременно. Она всё делала красиво, быстро и с лёгким осуждением пространства. Чеснок у неё не просто резался — дисциплинировался. Лук не жарился — воспитывался. Тесто не раскатывалось — убеждалось.

Через полчаса кухня пахла уже не тревогой, а серьёзной домашней едой: курицей, тимьяном, сливочным маслом, яблоками, печёным чесноком и картофелем с розмарином. Запах был такой, что даже Федор перестал презирать мир и сел у духовки с видом паломника.

Игорь пытался держаться нормально, но я замечала всё. Как он поглядывает на телефон. Как вздрагивает от уведомлений. Как раздражается, когда дети перебивают. Как будто весь наш дом стал мешать ему не просто жить, а поддерживать какую-то внешнюю картинку.

— Пап, — вдруг спросил Матвей, привязывая к костюму дерева яблоко, — а ты бы смог жить один?

На кухне стало тихо. Даже мама перестала стучать ножом.

Игорь кашлянул.

— С чего такой вопрос?

— Ну… просто. Деревья часто стоят одни. Я вхожу в образ.

— Матвей, — сказала я, — ты иногда пугающе метафоричен.

Сын кивнул.

— Я знаю. Это мой дар.

Игорь натянуто усмехнулся.

— Конечно, смог бы. Взрослые люди вообще много чего могут.

Я встретилась с ним взглядом.

— Некоторые только воображают, что могут.

Он ничего не ответил. Но я видела: попала.

В воскресенье мы поехали на юбилей деда. Если существует особый вид семейного испытания, созданный для проверки нервной системы, то это не развод и не ремонт. Это юбилей родственника в частном доме, куда съезжаются три поколения, четыре клана обид, пятнадцать салатов и одна такса, убеждённая, что праздник устроен лично в её честь.

Дед Игоря, Аркадий Петрович, отмечал восемьдесят лет. Возраст, в котором приличные люди либо уже становятся тихими мудрецами, либо окончательно разрешают себе говорить всё, что думают. Дед выбрал второе и жил в этом жанре с искренним удовольствием.

Невысокий, сухой, как старый орех, с цепким взглядом, серебряной тростью и усами, которые держались так бодро, будто подписали контракт с молодостью. Он был из той породы мужчин, которых жизнь не сломала, а только сделала более ядовито-выразительными. В молодости, по семейным легендам, он был инженером, ловеласом, чемпионом по шахматам и однажды чуть не подрался с директором санатория из-за неправильного борща.

Теперь он подрался бы и без борща. Просто по привычке.

Его дом находился в старом посёлке за городом: резные наличники, яблони, виноград вдоль забора, веранда, которую когда-то строили «на лето», а потом на ней прожили половину жизни. На участке царствовал тот особый деревенско-дачный порядок, при котором всё вроде разное, старое, местами странное, но вместе даёт ощущение, что именно так и должно быть.

Во дворе уже стояли машины. Из дома пахло жареным луком, укропом, мясом, пирогами и надвигающимся коллективным перееданием. На веранде кто-то уже спорил про политику. Из глубины сада доносился лай соседской овчарки, который по тону напоминал давно накопленные претензии.

— Дети, — сказала я, когда мы вышли из машины, — правило номер один: ничего не ломаем. Правило номер два: не кормим Жозефину колбасой со стола. Правило номер три: если дед начнёт рассказывать истории про молодость, не задавайте уточняющих вопросов.

— Почему? — сразу спросил Матвей.

— Потому что однажды мы уже спросили, — сказала я.

Вера вздохнула.

— И потом бабушка Нина неделю говорила слово «срам».

— Вот именно.

Дед встретил нас на крыльце, опираясь на трость с таким видом, будто это не опора, а инструмент художественного доминирования.

— Прибыли! — объявил он. — А я уж думал, вы меня хороните заочно.

— С днём рождения, дедушка! — хором сказали дети.

Он тут же растаял, как мороженое в июле.

— Вот это я понимаю, люди! А не эти ваши взрослые, которые приходят, жрут и обсуждают давление.

Он обнял Веру, потрепал Матвея по голове и перевёл взгляд на меня.

— Алинка, ты чего такая красивая и злая? Опять кого-то терпишь?

— Пока да, — ответила я.

— Плохо. Терпение женщину не красит. Женщину красит мех, спокойствие и возможность послать идиота вовремя.

— Аркадий Петрович, — раздался из дома голос его дочери, тёти Игоря, — не начинайте с порога!

— А я и не начинал, я констатирую!

Игорь подошёл последним. Дед посмотрел на него пристально. Слишком пристально.

— А ты чего рожа такая гладкая? — спросил он. — Нагадил где?

Я уставилась в пол, чтобы не засмеяться.

— Деда, — сказал Игорь с натянутой улыбкой, — рад тебя видеть.

— А уж я-то как рад. Особенно когда человек приходит и ещё не знает, что его будут оценивать.