Чтение онлайн

Но отчего пурпурный цвет? И почему очертания человека внутри ящика? Пожалуй, довольно-таки замысловато для простой трещины. И куда все это делось?

–  …в вечном конфликте с индивидуумом, который стремится выразить свою индивидуальность, - закончил мысль Морниел.
– Не говоря уж о том…

Послышалась музыкальная фраза - высокие звуки один за другим, почти без перерывов. И затем посреди комнаты - на сей раз футах в двух над полом - опять появились пурпурные линии, такие же трепещущие, светящиеся, а внутри - снова очертания человека.

Морниел скинул ноги с кровати и уставился на это чудо.

–  Что за…

Видение опять исчезло.

–  Что т-тут происходит?
– запинаясь, выдавил он из себя.
– Что т-такое?

–  Не знаю, - отозвался я.
– Но, что бы это ни было, оно постепенно влезает к нам.

Еще раз высокие звуки. Посреди комнаты на полу появился пурпурный ящик. Он делался все темнее, темнее и материальнее. Звуки становились все более высокими, они слабели и наконец, когда ящик стал непрозрачным, умолкли совсем.

Дверца ящика открылась. Оттуда шагнул в комнату человек; одежда у него вся была как бы в завитушках.

Он посмотрел сначала на меня, затем на Морниела.

–  Морниел Метауэй?
– осведомился он.

–  Д-да, - сказал Морниел, пятясь к холодильнику.

–  Мистер Метауэй, - сказал человек из ящика.
– Меня зовут Глеску. Я принес вам привет из 2487 года нашей эры.

Никто из нас не нашелся, что на это ответить. Я поднялся со стула и стал рядом с Морниелом, смутно ощущая необходимость быть поближе к чему-нибудь хорошо знакомому.

Некоторое время все сохраняли исходную позицию. Немая сцена.

2487-й, подумал я. Нашей эры. Ни разу не приходилось мне видеть никого в такой одежде. Более того, я никогда и не воображал никого в такой одежде, хотя, разыгравшись, моя фантазия способна на самые дикие взлеты. Одеяние не было прозрачным, но и не то чтоб вовсе светонепроницаемым. Переливчатое - вот подходящий термин. Различные цвета и оттенки неутомимо гонялись друг за другом вокруг завитушек. Здесь, видимо, предполагалась некая гармония, но не такого сорта, чтоб мой глаз мог уловить ее и опознать.

Сам прибывший, мистер Глеску, был примерно одного роста со мною и Морниелом и выглядел только чуть постарше нас. Но что-то в нем ощущалось такое - даже не знаю, назовите это породой, если угодно, подлинным внутренним величием и благородством, которые посрамили бы даже герцога Веллингтонского. Цивилизованность, может быть. То был самый цивилизованный человек из всех, с кем мне до сих пор доводилось встречаться.

Он шагнул вперед.

–  Думаю, - произнес он удивительно звучным, богатым обертонами голосом, - что нам следует прибегнуть к свойственной двадцатому столетию церемонии пожатия рук.

Так мы и сделали - осуществили свойственную двадцатому столетию церемонию пожатия рук. Сначала Морниел, потом я, и оба очень робко. Мистер Глеску проделал это с неуклюжестью фермера из Айовы, который впервые в жизни ест китайскими палочками.

Церемония окончилась, гость стоял и широко улыбался нам. Или, вернее, Морниелу.

–  Какая минута, не правда ли?
– сказал он.
– Какая историческая минута!

Морниел испустил глубокий вздох, и я почувствовал, что долгие годы, в течение которых ему то и дело приходилось неожиданно сталкиваться на лестнице с судебными исполнителями, требующими уплаты долгов, не пропали даром. Он быстро приходил в себя, его мозг включался в работу.

–  Как вас понимать, когда вы говорите “историческая минута”?
– спросил он.
– Что в ней такого особенного? Вы что изобретатель машины времени?

–  Я? Изобретатель?
– мистер Глеску усмехнулся.
– О нет, ни в коем случае. Путешествие по времени было изобретено Антуанеттой Ингеборг в… после вашей эпохи. Вряд ли стоит сейчас говорить об этом, поскольку в моем распоряжении всего полчаса.

–  А почему полчаса?
– спросил я. Не оттого, что меня это так уж интересовало, а просто вопрос показался уместным.

–  Скиндром рассчитан только на этот срок. Скиндром это… В общем, это устройство, позволяющее мне появляться в вашем периоде. Расход энергии так велик, что путешествия в прошлое осуществляются лишь раз в пятьдесят лет. Правом на проезд награждают, как Гобелем… Надеюсь, я правильно выразился? Гобель, да? Премия, которую присуждали в ваше время.

Меня вдруг осенило.

–  Нобель! Может быть, вы говорите о Нобеле? Нобелевская премия!

Он просиял.

–  Вот-вот. Таким путешествием награждают выдающихся исследователей-гуманитариев - что-то вроде Нобелевской премии. Единожды в пятьдесят лет человек, которого Совет хранителей избирает как наиболее достойного… В таком духе. До сих пор, конечно, эту возможность всегда предоставляли историкам, и они разменивали ее на осаду Трои, первый атомный взрыв в Лос-Аламосе, открытие Америки и тому подобное. Но на сей раз…

–  Понятно, - прервал его Морниел дрогнувшим голосом. (Мы оба вдруг сообразили, что мистер Глеску знает имя Морниела).
– А что же исследуете вы?

Мистер Глеску слегка поклонился.

–  Искусство. Моя профессия - история искусства, а узкая специальность…

–  Какая?
– голос Морниела уже не дрожал, а, наоборот, стал пронзительно громким.
– Какая же у вас узкая специальность?

Мистер Глеску опять слегка наклонил голову.

–  Вы, мистер Метауэй. Без страха услышать опровержение смею сказать, что в наше время из всех здравствующих специалистов я считаюсь наиболее крупным авторитетом по творчеству Морниела Метауэя. Моя узкая специальность - это вы.

Морниел побелел. Он медленно добрел до кровати и рухнул на нее, ноги у него стали будто ватные. Несколько раз он открывал и закрывал рот, не в силах выдавить из себя ни единого звука. Зятем глотнул, сжал кулаки и обрел контроль над собой.

–  Хотите сказать, - прохрипел он, - что я знаменит? Насколько знаменит?

–  Знамениты?… Вы, дорогой сэр, выше славы. Вы один из бессмертных, гордость человечества. Как я выразился - смею думать, исчерпывающе - в своей последней книге “Морниел Метауэй - человек, сформировавший будущее”: “…сколь редко выпадает на долю отдельной личности…”

–  До такой степени знаменит?
– борода Морниела дрожала, словно губы ребенка, который вот-вот заплачет.
– До такой?

–  Именно, - заверил его мистер Глеску.
– А кто же, собственно, тот гений, с которого во всей славе только и начинается современная живопись? Чьи композиции и цветовая гамма доминируют в архитектуре последних пяти столетий, кому мы обязаны обликом наших городов, убранством наших жилищ и даже одеждой, которую носим?

–  Мне?
– осведомился Морниел слабым голосом.