Чтение онлайн

–  Кому же еще. История не знала творца, чье влияние распространилось бы на столь широкую область и действовало бы в течение столь долгого времени. С кем же я могу сравнить вас, сэр, в таком случае? Кого из художников поставить рядом?

–  Может быть, Рембрандта, - намекнул Морниел. Чувствовалось, что он старается помочь.
– Леонардо да Винчи?

Мистер Глеску презрительно усмехнулся.

–  Рембрандт и да Винчи в одном ряду с вами? Нелепо! Разве могут они похвастать вашей универсальностью, вашим космическим размахом, чувством всеобъемлемости? Уж если искать равного, то надо выйти за пределы живописи и обратиться, пожалуй, к литературе. Возможно, Шекспир с его широтой, с органными нотами лирической поэзии, с огромным влиянием на позднейший английский язык мог бы… Впрочем, что Шекспир? Он грустно покачал головой.
– Боюсь, даже и Шекспир…

–  О-о-о!
– простонал Морниел Метауэй.

–  Кстати, о Шекспире, - сказал я, воспользовавшись случаем.
– Не приходилось ли вам слышать о поэте Давиде Данцигере? Многие ли из его трудов дошли до вашего времени?

–  Это вы?

–  Да, - с энтузиазмом подтвердил я.
– Давид Данцигер это я.

Мистер Глеску наморщил лоб, раздумывая.

–  Что-то не припоминаю… Какая школа?

–  Тут несколько названий. Самое употребительное - антиимажинисты. Антиимажинисты, или постимажинисты.

–  Нет, - сказал он после недолгого размышления. Единственный известный мне поэт вашего времени и вашей части света - Питер Тедд.

–  Питер Тедд? Слыхом не слыхал о таком.

–  Значит, его пока еще не открыли. Но прошу вас не забывать, что моя область - история живописи. Не литература. Вполне вероятно, назови вы свое имя специалисту по второстепенным поэтам двадцатого века, он вспомнил бы вас без особого напряжения. Вполне вероятно.

Я глянул в сторону кровати, и Морниел осклабился. Теперь он полностью пришел в себя и наслаждался ситуацией. Каждой порой тела впитывал разницу между своим положением и моим. Я чувствовал, что ненавижу в нем все, от головы до пят. Отчего, действительно, фортуна решила улыбнуться именно такому типу, как Морниел? На свете столько художников, которые к тому же вполне порядочные люди, и надо же, чтобы это хвастливое ничтожество…

И вместе с тем какой-то участок моего мозга лихорадочно работал. Случившееся как раз доказывало, что лишь в исторической перспективе можно точно оценить роль того или иного явления искусства. Вспомните хотя бы тех, кто были шишками в свое время, а теперь совершенно забыты - какие-нибудь современники Бетховена, например, при жизни считались куда более крупными фигурами, чем он, а сейчас их имена известны только музыковедам. Но тем не менее…

Мистер Глеску бросил взгляд на указательный палец своей правой руки, где беспрестанно сжималось и расширялось черное пятнышко.

–  Мое время истекает, - сказал он.
– И хотя для меня это огромное, невыразимое счастье, мистер Морниел, стоять вот так и просто смотреть на вас, я осмелюсь обратиться с маленькой просьбой.

–  Конечно, - сказал Морниел, поднимаясь с постели. Скажите только, что вам нужно. Чего бы вы хотели?

Мистер Глеску вздохнул, как если б он достиг наконец врат рая и намеревался теперь постучаться.

–  Я подумал, - если вы не возражаете, - нельзя ли мне посмотреть ту вещь, над которой вы сейчас работаете? Понимаете, увидеть картину Метауэя, еще незаконченную, с непросохшими красками… - Он закрыл глаза, как бы не веря, что такое желание может осуществиться.

Морниел сделал изысканный жест и гоголем зашагал к своему мольберту. Он приподнял материю.

–  Я намерен назвать это, - голос его был маслянист, как нефтеносные слои в Техасе, - “Бесформенные формы № 29”.

Медленно предвкушая наслаждение, мистер Глеску открыл глаза и весь подался вперед.

–  Но, - произнес он после долгого молчания, - это ведь не ваша работа, мистер Метауэй.

Морниел обернулся к нему, несколько удивленный, затем воззрился на полотно.

–  Почему? Это именно моя работа. “Бесформенные формы № 29”. Разве вы ее не узнаете?

–  Нет, - отрезал мистер Глеску.
– Не узнаю и очень благодарен за это судьбе. Нельзя ли что-нибудь более позднее?

–  Это самая поздняя, - сказал Морниел несколько неуверенно.
– Все остальное написано раньше.
– Он вытащил из стеллажа подрамник.
– Ну хорошо, а вот такая? Как она вам покажется? Называется “Бесформенные формы № 22”. Бесспорно, лучшая вещь из раннего меня.

Мистер Глеску содрогнулся.

–  Впечатление такое, будто счистки с палитры положили поверх таких же счисток.

–  Точно. Это моя техника - “грязное на грязном”. Но вы, пожалуй, все это знаете, раз уж вы такой специалист по мне. А вот “Бесформенные формы №…”

–  Давайте оставим эту бесформенность, мистер Метауэй, взмолился Глеску.
– Хотелось бы посмотреть вас в цвете. В цвете и форме.

Морниел почесал в затылке.

–  Довольно давно не делал ничего в полном колорите… Хотя… постойте… - Его физиономия просияла, он полез за стеллаж и вынул оттуда холст со старым подрамником.
– Одна из немногих вещей, сохранившихся от розово-крапчатого периода.

–  Не могу представить себе тот путь… - начал было мистер Глеску, обращаясь скорее к себе самому, чем к нам. Конечно, это не… - Он умолк и недоуменно пожал плечами, подняв их чуть ли не до ушей, - жест, знакомый всякому, кто видел художественного критика за работой. После такого жеста слова не нужны. Если вы живописец, чью работу сейчас смотрят, вам все сразу становится ясно.

К этому времени Морниел уже лихорадочно вытаскивал из-за стеллажа картину за картиной. Он показывая каждую мистеру Глеску - у того в горле булькало, как у человека, старающегося подавить рвоту, - и хватался за другую.

–  Ничего не понимаю, - сказал Глеску, глядя на пол, заваленный полотнами.
– Бесспорно, все это написано до того, как вы открыли себя и нашли собственную оригинальную технику. Но я ищу следа, хотя бы намека на гений, который готовится войти в мир. И… - он ошеломленно покачал головой.

–  А что вы скажете насчет вот этой?
– Морниел уже тяжело дышал.

–  Уберите, - мистер Глеску оттолкнул картину обеими руками. Он снова взглянул на свой указательный палец, и я заметил, что черное пятно стало сжиматься и расширяться медленнее.
– Остается мало времени, и я в полном недоумении. Джентльмены, разрешите вам кое-что показать.

Он вошел в пурпурный ящик, вышел оттуда с книгой в руках и поманил нас. Мы с Морниелом встали за его спиной, глядя ему через плечо. Странички книги чуть слышно звякали, когда он их переворачивал, и они были сделаны не из бумаги, уж это точно.

А на титульном листе…

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ КАРТИН МОРНИЕЛА МЕТАУЭЯ. 1928-1996.

–  Ты родился в двадцать восьмом?
– спросил я.

Морниел кивнул.

–  Двадцать третьего мая двадцать восьмого года.

И погрузился в молчание. Понятно было, о чем он думает, и я сделал быстрый расчет. Шестьдесят восемь лет. Не каждому дано точно знать, сколько еще осталось у него впереди. Но шестьдесят восемь - не так уж плохо.