Мы из Коршуна
Шрифт:
– Ну, попросим у проводника чаю? – спросила Елена Николаевна.
– Чай мы последний раз пили еще в Бресте, – заметил Федор Алексеевич.
– Чаю! Чаю! Ах, как я хочу чаю! – закричала Саша, и ее поддержали остальные.
Вскоре молодой разговорчивый проводник принес в купе горячий, душистый чай.
– Какой аромат! – восторженно воскликнула Вера, склоняясь над стаканом. – Ты чувствуешь, Саша?
– Чувствую, чувствую! Запах Родины!
В Коршуне их ждали с нетерпением.
Наташа каждый день, вздыхая, зачеркивала числа календаря. Лабосяну дом казался неприветливым, пустым, и он приходил только переночевать. Каменевы засиживались над картой Италии, рассматривали извилистые полоски, обозначающие железные дороги. Расстояние от Москвы до Рима казалось бесконечным, хотя на самом деле оно было в два раза короче пути от Коршуна до Москвы и весь изящный сапожок Италии можно было скроить из равнин и полей какой-нибудь одной сибирской области.
С особым нетерпением и беспокойством ожидал путешественников Славка, но встречать их не поехал, хотя в Брусничное отправились почти все старшеклассники.
Веру и Сашу он увидел в коридоре интерната. Они стояли в окружении товарищей и оживленно отвечали на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. Славка остановился в сторонке, не рискуя даже поздороваться.
Первой его заметила Саша и, раздвигая ребят, протянула ему руку.
– Славик, здравствуй!
«Славик» – так еще никогда никто не называл его. Что это – снисхождение? Он секунду колебался, но, почувствовав искреннюю теплоту, порывисто двинулся ей навстречу. Сейчас же возле него очутилась Вера. Славка побоялся взглянуть на нее. Он только ощутил крепкое пожатие ее руки и услышал ее голос:
– Ты теперь живешь в интернате? В какой комнате?
Значит, она уже спрашивала о нем…
– В четвертой, с Илькой, – поспешно ответил он и взглянул на Веру. Как хотелось ему в этот момент прочитать в ее глазах все, что она думает о нем. Простит ли? Забудет ли происшедшее?
Школьники, на минуту притихшие, снова набросились на приезжих с вопросами.
Славка ждал теперь встречи с Федором Алексеевичем и Ваней. Он знал, что с учителем у него будет особый разговор, большой и серьезный. И разговор этот обязательно начнет сам Славка.
А Ваня? Ваня вот-вот появится. Он секретарь комсомольской организации. Он обязан спросить у Славки, исправился ли он, наставить его на истинный путь, чтобы он не забывал, что школа взяла его на поруки…
И Ваня действительно появился. Еще в дверях он весело крикнул:
– Здорово, Славка! Ну, как устроился? Что так смотришь на меня? Не узнал, что ли? Ну, брат, и нагляделись мы на капиталистический мир…
Они ушли в Славкину комнату, уселись рядышком на кровать, и Ваня принялся рассказывать об Италии. Только часа через два он спохватился, что дома его ждет отец, и выбежал из комнаты.
Славка дождался темноты. Стараясь ни с кем не встречаться, он долго ходил по улицам Коршуна. Его неудержимо тянуло к Сибирцевым. Несколько раз он прошелся возле их дома, остановился у калитки, даже толкнул ее. Захотелось сейчас, сию минуту начать свою исповедь перед Федором Алексеевичем, рассказать все, что передумал, перечувствовал после суда. Но он понимал, что говорить о себе еще рано. Надо доказать, что он стал другим, а для этого потребуется немалое время. Славка осторожно прикрыл калитку и быстро пошел в интернат.
20
Первые дни коршунцы не давали покоя землякам, приехавшим из Италии. В школе, на заводе, в поселковом клубе ежедневно устраивали вечера и до ночи готовы были слушать рассказы о поездке. Но прошло время, любопытство было удовлетворено, и жизнь вошла в обычную колею.
Наступил октябрь. Начались заморозки. Ночами темное небо опоясывал Млечный Путь. Осенние звезды как будто бы ниже опустились над землей и сияли ярче. Теперь уже девушки и парни вечерами не сидели без пальто на завалинках, распевая песни и болтая о всякой всячине. Заговоришь – чуть заметный парок появится у губ.
В эту осеннюю пору к Брусничному подошел пароход, блеснул на солнце круглыми глазами кают, приветственно рявкнул и боком пришвартовался к пристани. Пассажиры высыпали на берег покупать топленое молоко, копченую рыбу, бруснику, мед.
На берег – с вещами – сошла только одна женщина. В темном пальто, в платочке, повязанном под подбородком, с небольшим чемоданом в руках. Некоторое время она постояла, осматриваясь, потом решительно поднялась на яр и ближним путем – огородами – направилась в Коршун.
«Видно, что не впервые здесь», – провожали ее глазами брусничниковские зеваки, встречавшие пароход.
Женщина миновала огороды, вышла к дороге. Она заметила уютный пенек, села на него и, поставив рядом чемодан, стала дожидаться попутной машины. Вскоре послышался звук мотора, и на дороге появился мотоциклист в кожаной куртке и шлеме. Он проскочил было мимо, но, уже на приличном расстоянии, затормозил и остановился. Это был Федор Алексеевич.
– Варя! Какими судьбами?!
Женщина поднялась и быстро пошла ему навстречу. Федор Алексеевич дружески обнял ее и, заглядывая в лицо, заговорил весело:
– Ничуточки не изменилась. Волосы так же под мальчишку, глаза озорные, нос курносый.
Но в этот момент взгляд его остановился на ее седеющих висках.
– Ох, Феденька, не те уж мы с тобой! Сколько лет-то проскочило с тех пор, как босиком по этим полям бегали да сидели в классе рядом. Что же ты никогда не написал мне?
– Боялся. Думаю, может, зазналась: драматург! Успех! А я всё в деревенской дыре ребятишек учу.
– Да по Италии путешествуешь, – хитро почти пропела Варвара Сергеевна.
– А тебе откуда это известно? – удивился Федор Алексеевич.
– Слухами, дорогой мой, земля полнится. Ну, поговорим, поговорим… А что, ты меня на этой машине домчишь до Коршуна?
– Домчу, Варюша, если тебе жизнь не дорога. Сейчас чемодан привяжем, ты за меня покрепче уцепишься, и айда – радовать Елену Николаевну и удивлять Коршун. Только ты потом своим московским друзьям не жалуйся на наш транспорт!..
Остановились возле дома Сибирцевых. На крыльцо, удивленно разглядывая приезжую, вышла Елена Николаевна. Узнала подругу юности, всплеснула руками.