Чтение онлайн

— Как дела, Хосефина? Как себя чувствуешь? — поинтересовался Кастильо. — Если заболеешь, скажи мне или попроси, чтобы тебе принесли лекарства.

Затем, показав мне первую страницу «Эль Диарио де Ой», на которой было напечатано заявление Национальной ассоциации частных предприятий, выступившей против Закона об аграрном преобразовании Сальвадора, а также призыв Аграрного фронта к сплочению, он сказал:

— Это все правые, которые против моего полковника. У них много денег. Мы узнали, что они дали Революционной армии народа десять миллионов, чтобы та создавала правительству проблемы. Телохранитель, он же начальник охраны одного из семьи Хилл, одно время работал тут с нами. Он и сказал, что для организации альянса против правительства Бальтасар встречался с тем из Хиллов, кто выступает против проекта.

«Ага, — подумала я, — это хороший способ контролировать и прослушивать все, что происходит на этом участке: ведь большинство телохранителей богачей — бывшие полицейские, а многие из них даже служили в Специальной полиции и продолжают оставаться верными своим начальникам, которые в качестве поощрения и устраивают им такую работу. Конечно же, информация эта — абсурдная и ложная и направлена на то, чтобы сбить меня с толку и заставить сотрудничать». Затем лейтенант Кастильо продолжил:

— Даже с правыми якшаются твои дружки! Дьявольщина! Предают свои идеалы! Представь себе, не искушение ли это для полковника, если к нему придут и скажут: «Мы дадим тебе два миллиона, если ты со своими людьми будешь участвовать в этом плане». Для полковника, у которого двое или трое детей, кончающих школу, который должен дать им образование и хочет, чтобы дети хорошо одевались, имели машину, учились за границей, а заработок которого не позволяет воспитывать детей таким образом, это — соблазнительное предложение, обеспечивающее будущее семьи за границей.

— Потому что, когда дети растут, — откровенничал Кастильо, — они требуют все больше и больше, и это действительно целая проблема. Представь, как было бы тогда легко покупать людей, например, вот так — предлагая им какой-нибудь министерский пост. И в такие моменты полковник доверяет только Национальной гвардии, нам, простым офицерам, которые научились быть преданными и честными. Что же касается армии, то нельзя сказать, чтобы он ей очень доверял. Сейчас мы на чрезвычайном положении на случай попытки государственного переворота. На днях состоялась встреча в Хлопковом кооперативе Орьенте, где совещались представители Аграрного фронта. Туда прилетело более ста небольших самолетов, а один из них совершил даже десять перелетов между Илопанго и Орьенте. Среди прибывших был Хуан Райт. Находились там и Хиллы, Орландо де Сола и другие. Мы все держим под контролем. Вот, кстати, отчет обо всем этом.

Он показал мне несколько напечатанных на машинке листов, где в деталях описывалось все, что было связано с данным совещанием Аграрного фронта.

— Каково, а? И кто, ты думаешь, из правых мог бы «подмазать» Революционную армию народа, чтобы та создавала проблемы правительству? Посмотри-ка письмо, опубликованное Аидой де Райт. — И он показал мне это письмо, помещенное в платном разделе газет «Ла пренса графика» и «Эль Диарио де Ой».

В нем эта сеньора утверждала, что, когда Молина собрался посетить их имение «Ла Каррера», чтобы оказать ему прием, она должна была срочно возвратиться из Соединенных Штатов и что в этот раз они даже вспоминали анекдоты, которые ходят о нем в народе, но об аграрном проекте не было сказано ни слова.

— Так что, у них есть чем оплачивать антиправительственную пропаганду. Вот так, с легкостью, швыряют деньги на финансирование государственного переворота, — добавил Кастильо.

Напряжение тех дней заставляло рядовых и офицеров говорить только об этом. Кроме того, когда меня выводили из камеры, я могла видеть, как на территорию Национальной гвардии доставляли минометы, зенитные орудия и крупнокалиберные пулеметы, а это не было их штатным вооружением; они располагали лишь легким стрелковым оружием.

…По поводу того доверия, которое некоторые работники «Специальной» питали к проекту Закона об аграрном преобразовании Сальвадора, Марсело поведал нам о днях, проведенных им там:

— Подумать только, ведь в первые дни этой заварухи с «законом» инспектор по прозвищу Усатик приносил мне газеты, чтобы показать публикации, направленные против проекта так называемого «аграрного преобразования».

— Вот, Итальянец, скажи, не кремень ли наш полковник, а? — риторически вопрошал он, имея в виду Молину. — Уже заявил, что проект осуществляется, и он будет осуществлен. Этот не из тех, кто пасует, — подытожил он с таким важным видом, как будто сам был из окружения того, о ком говорил.

— Не знаю, согласитесь вы или нет, — продолжил тему Марсело, — но анеповцы [8] наверняка обратятся к какой-нибудь группе военных, чтобы попытаться совершить государственный переворот.

— А? Да, — согласился с Марсело слегка стушевавшийся инспектор. — Многие военные против правительства. Эти солдафоны не видят, что у Молины благие намерения; они такие — все хотят для себя. Поэтому мы их держали под строгим контролем, они от нас никуда не денутся, мы не дадим им ничего сделать.

— Во всяком случае, среди военных одни стоят в оппозиции, другие тяготеют к правым и не хотят реформ, — заметил Марсело.

— Дело в том, что все военные, у которых за спиной школа, считают, что они единственные, кто все знает, и что только им предстоит все делать. Однако тот, кто учился с кнутом в руках, не хуже, если не лучше, чем они, — недовольно ответил инспектор и, собравшись с мыслями, добавил:

— Вы видели людей, которых мы здесь подготовили, и заметили, очевидно, что работают они весьма эффективно. Разве солдафоны способны готовить такие команды? Нет, они не могут. A-а, конечно! Они со школой, и поэтому считают себя высшими людьми, — добавил он с иронией. — Но помяни мое слово, Итальянец, мы им покажем, кто знает больше. Ты еще увидишь, Итальянец, ты еще увидишь, — словно бросая кому-то вызов, повторял он, когда удалялся.

Вот и судите, какие у них разногласия, — продолжал Марсело. — Я и не подозревал, что те, кто работает в репрессивных органах, называемых «органами безопасности», так критикуют военных. Это было как ежедневная молитва: каждый день не один полицейский «проходился» по адресу военных: что они мошенники, прохвосты, жулики, проходимцы, аферисты и контрабандисты и что полицейские все видят, но вынуждены молчать.

— Там, в «Специальной», говорят, что именно поэтому они и поддерживают Молину, — рассказывал Марсело. — Мол, с полковником им будет лучше, и потому-то все репрессивные органы поддерживают Закон об аграрном преобразовании.

Однажды пришел полицейский по прозвищу Фрикаделька и радостно сказал своим коллегам по «Специальной»:

— Скоро власть Партии национального примирения кончится, и правительство будет образовано новой партией. — Националистической демократической организацией. И тогда уже действительно пробьет наш час.

— A-а, да, — согласился с ним другой полицейский по имени Паласиос. — Конечно, это лучше, потому нужна перемена. Партия национального примирения у власти давно, — рассуждал Паласиос, не понимая до конца того, что имел в виду Фрикаделька.

— Настало время великих перемен. Сейчас, кажется, все действительно стронулось: во-первых, аграрные преобразования, затем Националистическая демократическая организация становится правящей партией, богатеи начнут жрать дерьмо, — громко и торжественно, будто он посвящен во многое, вещал Фрикаделька.

И добавил:

— Наш полковник взялся за дело.

Немного погодя, показывая Марсело журнал, где была напечатана фотография Молины, он сказал:

— А вы, почему вы не согласны с ним? Разве не видите, что он собирается проводить аграрную реформу, которая будет выгодна и крестьянам?