Чтение онлайн

А мне всё равно, наплевать, как я выгляжу. Пацана надо спасать.

Ложусь на каталку и закрываю глаза. Очень хочется курить. И руки дрожат. Страшно, так страшно, как бывало в девятнадцать лет, когда ночью с СВД в обнимку в засаде сидел. С чего бы?.. Как-то уж слишком быстро мелькают надо мной длинные яркие полосы коридорных ламп…

Противный писк аппаратуры, шелест искусственного лёгкого, чёткие команды Тёмы, звяканье инструментов.

– Поработайте кулаком… Та-а-ак, хорошо…

Игла в вене. И слабость. Обморочная, вязкая, мозги словно облеплены мокрой ватой. Холодно, меня трясёт от холода. Курить хочу!

Потом смена караула – у Вадика Гаранина испуганные глаза. А я проваливаюсь в темноту.

***

Утро. В палате ещё семеро таких, как я. Все спят. У всех синяки под глазами и синюшные губы. Мда… крови действительно много понадобилось… Ну, это ничего, пройдёт… По себе знаю. Ещё с госпиталя помню.

– Стас! – тихонько, чтобы не разбудить остальных, – Стас…

Задремавший было на стуле у двери телох подскакивает, сонно бормочет:

– Да, Глеб Францыч, я сейчас.

Через полчаса я уже в машине – дела ждут. Всего-то и надо, что сменить рубашку, да галстук, побриться бы ещё, да ладно, у меня не такая уж и заметная щетина, а лёгкая небритость так даже модно. Ещё пару кубиков жвачки, причесаться, поправиться…

…Перед сверкающим зданием банка останавливается громадина чёрного с серебром «Лексуса», из которой выныривают трое: хозяин, молодой и элегантный, несмотря на свои немаленькие габариты; серьёзный молодой человек в очках в тонкой золотой оправе, скорее всего секретарь-референт; и амбал-телохранитель. Рабочий день начался.

***

Весь день в беготне и нервотрёпке – всё не так. Секретарша – тупая сука крашенная; партнёры – мудаки и падлы; и этот…, мать его, Ромка-референт всё время под ногами крутится… День не задался…

Слабость наваливается под вечер, во время ужина в ресторане. Неожиданно ноги становятся ватными, в висках шумит кровь, во рту пустыня.

Стас успевает сориентироваться первым:

– Чиф, вам плохо?

Ага, Стас, мне плохо, но в зале сидит Крот со своими ребятами и оченно внимательно буравит мне спину своими свинячьими глазками. Такому только покажи слабину – сразу без порток останешься: он уже давно приглядывается к чистой части моего бизнеса.

А вот хрен тебе по всей морде! Не дождёшься! Поэтому я иду, весь из себя такой прямой и красивый, хлопая по заду смазливеньких официанточек. Кроту остаётся только тяжко вздохнуть и заняться своим ромштексом.

Но как только мы садимся в джип, из меня словно скелет вытаскивают, сил совсем нет, почему-то тошнит. И опять курить хочется… аж руки ходуном ходят…

– Глеб Францыч, мы сейчас домой? – Стас слишком давно меня знает, а потому отлично понимает моё состояние и этот его вопрос задан скорее для проформы, а не из желания услышать ответ.

«Чё-ё-ёрт! Башка сейчас лопнет!»

– Нет, Стас, не домой. Мы сейчас к Борису Игнатьевичу поедем. У аптеки только притормозим на пару минут…

Стас присвистывает, но мне до фонаря. Плевал я на всё и всех, всё, что сейчас меня волнует – пацан. И только Скворцов, этот старый козёл-гебист может помочь мне разобраться во всей этой мутной истории. Нужно поговорить, узнать, что там нарыли Скворцовские детективы. А то, что они очень старались у меня даже тени сомнения не вызывает. Пять дней уже прошло, и если они чего-то не нашли, значит, этого и в природе не существует.

***

Уже второй час ночи, а я всё никак не могу прийти в себя. Я многое в жизни видел, многое пережил, меня резали на куски, я горел в машине, я просидел с двумя пулями в боку в вонючей яме два месяца, бежал, меня продавали и предавали, из нищего полуголодного мальчишки, третьего сына матери-одиночки, я вырос в одного из богатейших людей нашего города, я жесток, жёсток в делах и безжалостен по жизни. Но такое… Пальцы судорожно сжимаются на горлышке бутылки.

Такого я не видел никогда.

– Твою мать! – бутылка почти пуста, но у меня ни в одном глазу. – Суки! – ору я куда-то в потолок. – Суки грёбанные!

Это бизнес и в нём есть много такого, обо что ни один нормальный человек не захочет пачкаться, но не так же! Блин, вы ж люди, человеки! Так же нельзя! Мать вашу! Всегда было – взрослые серьёзные люди сами выясняли свои отношения, ну, обмани, укради, поставь на перо, в конце концов! Но ведь это ребёнок! Мальчишка! Взрослые не воюют с детьми! Ребёнок не может быть разменной монетой в разборках!

Я не могу заснуть: стоит закрыть глаза и перед внутренним взором тут же появляется разбитое личико с разорванными губами, почерневшие вздутые запястья с врезавшимися стальными кольцами «браслетов», хрупкое невесомое тельце, завернутое в старенький плащ. И кровь… И дикий тоненький крик, переходящий в захлёбывающиеся рыдания.

Но напиться и всё забыть у меня тоже не получается. Ни вторая бутылка вискаря, ни бутылка «Реми Мартена» не могут залить пережитого мной ужаса. Блин, и водяры нет – Тёма в прошлый раз сам лично всё повыкидывал. Заботник хренов! А я даже проблеваться сейчас не могу, так мне плохо…

Стасу хорошо: просмотрел запись допроса, потом изъятую моими эсбешниками флешку из видеокамеры, выблевал ужин, выпил корвалолу со снотворным и уже больше часа как дрыхнет. А я не могу.

Хочу, но не могу.

Как жить, блин, как жить, если есть в этом мире такие суки… Я же даже не знаю, кого мне больше хочется сейчас придавить – тех толстожопых сук, которые купили мальца себе на забаву, или его суку-мачеху, которая решила не делиться с пасынком наследством и таким вот страшным способом решила устранить вероятного конкурента.

Мля-я-я-я, кажется, эта чёртова ночь никогда не кончится…

***

Первый раз в палату меня пускают только на девятый день после операции. Тёма сам тщательно упаковывает меня в бахилы и халат: парня только что перевели из интенсивки в палату, ему сейчас любая инфекция – приговор.

Мальчик в сознании, но всё ещё плавает в тумане обезболивающих, которые, впрочем, плохо справляются. В палате тихо, как на кладбище, и эту звенящую тишину разбивает только противный писк аппаратуры и тихие, почти неслышные стоны на вдохе.