Чтение онлайн

На самом деле, за борьбой двух личностей за власть стоял выбор между двумя внешнеполитическими концепциями развития новой Сербии — национально ориентированной и прозападной. И если ДОС во главе с Джинджичем проводил ярко выраженный курс на сближение с США и ЕС, то Коштуница больше опирался на традиционные сербские ценности.

В 2003 году произошло дальнейшее ослабление связей между Сербией и Черногорией — в феврале вместо Союзной Республики Югославия был образован Государственный Союз Сербии и Черногории (он просуществовал до 5 июня 2006 года, когда Черногория окончательно стала независимым государством). Коштуница оказался президентом без государства. Казалось, Джинджич стал единоличным правителем в стране, но 12 марта 2003 года он был застрелен неизвестным снайпером прямо в холле Дома правительства Сербии. Интересно, что в убийстве были обвинены члены «Земунского клана» и «Красных беретов» во главе с Луковичем-Улемеком. После гибели Джинджича позиции созданной им коалиции начали быстро слабеть. Новый премьер-министр 3. Живкович оказался гораздо слабее своего погибшего предшественника. Никаких кардинальных изменений к лучшему в Сербии не произошло. Более того, обещанная Западом за выдачу Милошевича финансовая помощь так и не дошла до адресатов.

17 февраля 2008 года албанские сепаратисты в Косово в одностороннем порядке провозгласили независимость, которую признало почти сто государств, включая США и ведущие страны Европейского Союза. И если при Милошевиче сербам было навязано соглашение, при котором Косово юридически и формально оставалось все же частью Сербии, то после «бульдозерной революции» и семи лет демократического правления сербы окончательно потеряли 20 % своей исторической территории.

В целом, на протяжении целого десятилетия после окончания биполярной конфронтации Сербия неизменно становилась мишенью для атак Запада. Свержение Милошевича произошло на фоне активного давления извне: экономического (западные санкции), военно-политического (войска НАТО по периметру сербских границ), информационного (пропагандистское иновещание). Спустя несколько месяцев после переворота 5 октября 2000 года бывший посол США в Хорватии прямо заявил: «Редко можно увидеть, чтобы так много энергии, энтузиазма, денег, всего шло куда-либо, как это было в Сербии за несколько месяцев до ухода С. Милошевича» [145] . Финансовое участие Запада в смене режима в Сербии оценивается в несколько десятков миллионов долларов. Американский политолог Г. Элих, например, отмечает, что только в течение предшествовавшего выборам года США пополнили бюджет оппозиционных партий на тридцать пять миллионов долларов, Европейский Союз выделил на нужды оппозиционных СМИ шесть миллионов и еще девять миллионов долларов выделила непосредственно Германия [146] . Если к этому добавить денежные вливания, которые шли на поддержку «Отпора» и обеспечение нейтралитета сторонников Милошевича через разнообразные частные фонды и неправительственные организации, а также по линии разведслужб, то получается весьма значительная сумма, особенно для небогатой Сербии, где среднемесячная зарплата составляла всего сорок долларов.

Непосредственный участник белградских событий 5 октября С. Антонин позже признавал, что «поскольку большая часть населения Сербии была доведена практически до нищенства, а все остальные финансовые источники для оппозиционеров внутри страны Милошевич успешно перекрыл, протестному движению просто ничего другого (кроме финансирования из-за рубежа — А. Н.) не оставалось» [147] . В результате, западного финансирования вполне хватило для создания объединенной оппозиции, молодежного движения «Отпор», прозападных неправительственных организаций и СМИ, которые, вооружившись американскими технологиями «мягкой силы», сумели сокрушить непотопляемый на протяжении тринадцати лет режим Слободана Милошевича.

Решающую роль в падении режима, на наш взгляд, действительно сыграли технологии «мягкой силы», примененные США и их европейскими союзниками. По сути, Сербия оказалась в роли некоего испытательного полигона для «цветных революций». Активисты «бульдозерной революции» были обучены лучшими западными специалистами в области ненасильственной борьбы. Полученные таким образом навыки были применены как в ходе антиправительственных кампаний в 1999–2000 годах, так и непосредственно в ходе переворота 5 октября 2000 года. Как показала практика, Милошевич явно недооценил комплексный потенциал этой угрозы и в результате проиграл.

Более того, различные инструменты и технологии ненасильственной смены режима и их комбинации, примененные в ходе «бульдозерной революции» в Сербии, были затем с успехом апробированы в странах постсоветского пространства и арабского Магриба.

Современная Грузия появилась на политической карте мира в 1991 году в результате распада СССР. Однако независимость не привела к процветанию страны, напротив, за очень короткий исторический промежуток времени самая цветущая и богатая из всех советских республик превратилась в нищее, отсталое и расколотое государство. Ситуация усугублялась разразившейся в начале 1990-х гражданской войной и рядом межнациональных конфликтов, в ходе которых страна де-факто потеряла 20 % своей территории. В результате Грузия оказалась на грани политической и социально-экономической катастрофы.

Весной 1992 года Грузию возглавил бывший первый секретарь Грузинской ССР (1972–1985) и министр иностранных дел Советского Союза (1985–1990) Эдуард Шеварднадзе. В качестве председателя Государственного Совета Грузии ему удалось положить конец гражданской войне и в некоторой степени стабилизировать ситуацию в стране. После проведенных в 1995 году парламентских выборов он был официально избран президентом. В том же году была принята первая конституция независимой Грузии, которая определяла ее как страну демократического капитализма.

В начале своего правления Шеварднадзе, безусловно, был популярен в грузинском обществе; с его именем связывали надежду на преодоление разрухи и успешное развитие страны в качестве процветающего демократического государства. На практике, однако, все оказалось иначе. В политическом плане режим Шеварднадзе достаточно быстро превратился в оригинальную смесь элементов демократической бюрократии, олигархии и посткоммунистической клановой системы. По мнению грузинского историка Ю. Сулаберидзе, созданная «отцом грузинской демократии» система оказалась худшим аналогом таковой в государствах, образованных после распада СССР. Она была неэффективной, несамодостаточной и не обеспечивала основных потребностей постсоветского общества [148] . Постепенно укрепляя собственную власть, Шеварднадзе ослаблял демократические институты, обещанные им грузинским гражданам. Вся политическая и экономическая власть сконцентрировалась в руках клановых структур, а политические институты — парламент, партии, неправительственные организации — скорее представляли собой декорации демократии, чем выполняли реальные функции [149] . Основным механизмом консолидации режима стали электоральные манипуляции.

Во всех эшелонах власти процветала тотальная коррупция. Самыми успешными «предпринимателями» становились члены семей чиновников высокого ранга и лиц, занимавших высшие государственно-политические посты (особого успеха на этом поприще добились тести и тещи госслужащих, так как их фамилии не совпадали с фамилиями чиновников и их жен). Непосредственно сам Шеварднадзе никак в коррупции не участвовал, однако его ближайшие родственники стали символами элитарной коррупции и распространили свое влияние на все прибыльные отрасли грузинской экономики. Грузия стала транзитной страной для всякого рода нелегальных товаров. Коррупция полностью разъела сферы образования и здравоохранения. В казармах грузинской армии собиралось не более 10–15 % контингента призывников, все остальные откупались от военной службы. Значительная часть мизерного бюджета разворовывалась армейскими чиновниками, которые, к тому же, нещадно грабили и распродавали оставшуюся после советских времен армейскую инфраструктуру и имущество. Наркомания стала бедствием национального масштаба. Государственные структуры перестали выполнять свои функции, более того, именно они, в первую очередь силовые структуры и судебная система, стали наибольшей угрозой для грузинской государственности. Гигантская коррупция и неэффективное государственное управление, разумеется, самым негативным образом отражались на социально-экономическом положении рядовых граждан Грузии.

На международной арене официальный Тбилиси также не мог похвастаться какими-либо достижениями. «Замороженные» грузино-осетинский и грузино-абхазский конфликты являлись серьезными дестабилизирующими факторами в отношениях Грузии с Российской Федерацией. Однако в сложившихся условиях Шеварднадзе все же был вынужден идти на взаимодействие с Москвой, при этом всячески повышая градус антироссийской риторики, изображая Грузию жертвой экспансии со стороны «русского империализма» и одновременно перспективным буфером и преградой этому натиску, рассчитывая получить геополитические бонусы от традиционных внешнеполитических конкурентов России на Западе.

Реальная помощь со стороны западных стран стала оказываться лишь с 1997 года, когда американская администрация объявила, что черноморский и каспийский регионы входят в зону жизненных интересов Соединенных Штатов [150] . Американский исследователь Дж. Верч в 2006 году указывал на две причины, которые, по его мнению, привели к «столь пристальному вниманию» Запада к Грузии: роль в геополитике нефти и газа, с одной стороны, и возможности Грузии как модели демократии и становления гражданского общества — с другой [151] . Представляется, что основным мотивом американской политики на этом направлении являлся все же первый, а «демократизация» страны выступала лишь инструментом для достижения геополитических целей США в регионе. В 2004 году американский экономист У. Энгдаль писал, что еще со времен администрации Клинтона Вашингтон поддерживал все инициативы по строительству независимого от влияния России нефтепровода от Баку через Тбилиси и Черное море в турецкий Джейхан [152] . Действительно, активизация США на данном направлении на самом деле была связана с развитием проекта трубопровода Баку-Тбилиси-Джейхан, что и является ключом к пониманию роли Грузии во внешнеполитических планах Белого дома на рубеже 1990-х — 2000-х годов. Наконец, вовлекая Грузию в орбиту собственного влияния, Америка не в последнюю очередь стремились минимизировать российское влияние в Закавказье.

Проводя антироссийскую политику, заручившись политической и финансовой поддержкой США, команда Шеварднадзе навязывала гражданам своей страны проект национальной идеи, предполагавший безальтернативный путь интеграции Грузии в западное сообщество. При этом Шеварднадзе оставался верен своей тактике лавирования между Россией и Западом, что вызывало недовольство как в Москве, так и в Вашингтоне (американские элиты были также возмущены фактами вопиющей коррупции грузинской правящей элиты и нецелевого расходования западных инвестиций, в которое было вовлечено окружение президента).