Чтение онлайн

После второй неудачи эсеры стали разрабатывать новый вариант уничтожения адмирала на даче Голландия. В третьем покушении на Чухнина есть определенная загадка. Дело в том, что дачу обслуживали два садовника, В это время эсеры якобы вербуют некого отставного матроса Акимова. После этого его устраивают работать садовником на дачу и готовят к акции. Этим якобы занимался эсер Шевцов (впоследствии известный советский писатель Н.Н. Никандров). В напечатанных в журнале «Каторга и ссылка», № 5 (18) за 1925 год воспоминаниях «Как я убил усмирителя Черноморского флота адмирала Чухнина» утверждается, что Чухнина убил автор статьи, матрос Черноморского флота Я.С. Акимов. Впоследствии Никандров спрятал матроса Акимова, а затем переправил его в Петербург через Бахчисарай, откуда тот успешно был переправлен в Финляндию. Акимова снабдили браунингом и ружьем, заряженным крупной волчьей дробью. Долго ждали удобного момента, т.к. занятый делами вице-адмирал редко появлялся на своей госдаче. Когда же 28 июня Чухнин позвонил на дачу и сообщил, что он приедет, Акимов устроил засаду в саду и дважды выстрелил в проходившего мимо Чухнина, смертельно ранив его в щеку и грудь. Очевидцы утверждали, что вице-адмирал, падая на землю, успел удивленно произнести: «Мат-ро-оос?..» Удивительно, но, уже пораженный двумя смертельными пулями, Чухнин нашел в себе силы сделать ответный выстрел из револьвера.

На катере тяжелораненого командующего переправили на Павловский мыс во флотский госпиталь, где его принял врач Яблонский. Увы, раны Чухнина оказались несовместимыми с жизнью, и в половине первого ночи с 28 на 29 июня он скончался.

Впрочем, существует и другая версия этого покушения. Так, в статье писателя М. Лезинского «Севастополь литературный» говорится, что под псевдонимом «матроса Акимова» скрывался сам эсер Никандров (Шевцов). Что касается меня, то мне хочется верить, что в вице-адмирала Чухнина стрелял все же не русский матрос, а профессиональный террорист.

Решением офицерского собрания Черноморского флота, утвержденным Николаем II, Чухнина было велено похоронить в пантеоне черноморской славы — Владимирском соборе в Севастополе. 1 июля 1906 года под залпы броненосца «Ростислав» его похоронили. В 1917 году революционные матросы вскрыли склеп с телом Чухнина и, наглумившись над его останками, выбросили их на помойку…

Что касается вице-адмирала Александра Христиановича Кригера, возглавлявшего Черноморскую эскадру во время знаменитого «немого боя», то «Потемкин» прошелся и по его судьбе.

В 1905 году Кригер занимал должность старшего флагмана практической эскадры ЧФ, а также временно исполнял обязанности главного командира Севастопольского порта. На время отсутствия вице-адмирала Чухнина исполнял обязанности главного командира Черноморского флота. После подавления мятежа на «Потемкине», несмотря на хорошие личные отношения с Николаем II, был уволен в отставку приказом от 1.8.1905 года за «медлительность и нерешительность в подавлении матросского бунта на “Потемкине”». Через год подал прошение о возращении на службу, но оно было отклонено императором. До 1917 года проживал в Петрограде, дальше судьба А.Х. Кригера неизвестна

Младший флагман Черноморского флота контр-адмирал Федор Федорович Вишневецкий в 1906 году, как и Кригер, был уволен в отставку. Остался жить в Севастополе. В событиях Гражданской войны, будучи уже в преклонном возрасте, не участвовал. После эвакуации армии Врангеля в 1920 году остался доживать свой век в Севастополе. Дальнейшая судьба неизвестна. Вполне вероятно, что старик Вишневецкий стал жертвой чекистского разгула 1920—1921 годов в Крыму, впрочем, возможно, о нем все забыли, и отставной контр-адмирал смог спокойно дожить свой век.

Бывший мичман «Потемкина» Бахтин, чудом оставшийся в живых после издевательств Матюшенко и впоследствии опознавший его после ареста, в 1917 году, будучи уже в чине капитана 2-го ранга, был расстрелян анархиствующими матросами на Малаховом кургане, как участник событий на «Потемкине». Чудом уцелевший в бойне 1905 года, он не уцелел в бойне новой революции. Вместе с Бахтиным был расстрелян и бывший старший механик «Потемкина» полковник Н.Я. Цветков.

Некоторым потемкинцам пришлось побывать на своем родном броненосце еще раз. Так, бывший потемкинец матрос Дмитрий Голубов после разоружения «Потемкина» в Румынии вернулся в Россию с нашей эскадрой. Находился под арестом на борту «Пантелеймона» (бывший «Потемкин»). По приказу лейтенанта Шмидта в ноябре 1905 года был освобожден и перевезен на мятежный крейсер «Очаков». Во время обстрела крейсера был ранен, снят с корабля и доставлен в госпиталь, где лечился до января 1906 года. В суд его приносили на больничной койке. По решению суда Голубов был оправдан. Другой освобожденный лейтенантом Шмидтом потемкинец, минно-машинный кондуктор Петр Журавкин, был взят заложником на «Очаков» с офицерами «Пантелеймона». «Когда началась стрельба из орудий по “Очакову”, — сообщал вице-адмирал Чухнин в рапорте морскому министру, — машинный кондуктор Журавкин отворил из кают-компании дверь, но был убит наповал часовым, стоящим у двери». В вахтенном журнале крейсера «Очаков» осталась следующая запись: «Убит мятежниками на крейсере “Очаков” 15 ноября».

Минный машинист «Потемкина» Тихон Мартьянов, как активный мятежник, был заочно приговорен к повешению, замененному после Октябрьского манифеста императора на 15 лет каторги, бежал из мест заключения и перебрался в Румынию. После революции он вернулся в Севастополь и, к всеобщему удивлению, определился снова служить на «Потемкин» (ставший к этому времени уже «Борцом за свободу») в качестве штатного «представителя героической команды 1905 года». Мартьянов был популярен среди черноморских матросов. По некоторым данным, именно с его подачи начались поиски и последующие расстрелы офицеров как из бывшей команды «Потемкина», так и принимавших участие в расследовании обстоятельств мятежа. В 1919 году Мартьянов был пойман и расстрелян белогвардейцами в Крыму.

Были и весьма любопытные истории. Так, потемкинец Кузьма Перелыгин, находясь в Румынии, уже в осенью 1905 года первым написал подробные воспоминания, с указанием множества фамилий участников событий и многочисленных деталей происшедшего. Текст воспоминаний подозрительно быстро попал в руки полиции, после чего данные воспоминаний были использованы во время следствия и суда над потемкинцами. После революции бывший корабельный писарь Перелыгин вернулся в Россию, где и опубликовал свои воспоминания в 1924 году. В 1935 году о воспоминаниях Перелыгина неожиданно вспомнили, причем вспомнили в НКВД, когда нашли текст его воспоминаний в делах заграничной агентуры департамента полиции. При чтении воспоминаний бывшего писаря оказалось, что они больше напоминают официальный отчет о действиях мятежников. В июле 1935 года начальник 12-го отдела главного в управления госбезопасности Эйдельман информировал ЦИК СССР, что «Перелыгин нами будет привлечен к ответственности», как осведомитель и провокатор. Однако чекисты опоздали, так как в 1935 году Перелыгин уже сидел за решеткой, отбывая срок за «неисправные столовые весы», а точнее, за жульничество в торговле. Сам Перелыгин в это время, именуя себя старым революционером-большевиком, молил о своем досрочном освобождении «за былые заслуги перед революцией» Общество старых большевиков. Пока разбирались, как лучше посадить Перелыгина, посадили и расстреляли самого Эйдельмана, а потом и тех, кто посадил и расстрелял Эйдельмана. О доносчике Перелыгине как-то снова забыли, и он, теперь уже навсегда, исчез из поля зрения потомков.

Из воспоминаний старого севастопольца: «До Великой Отечественной войны в доме по соседству с домом моего прадеда жил участник мятежа на броненосце “Князь Потемкин-Таврический”. Бывший матрос 2-й статьи означенного броненосца, бывший политический каторжанин, идейный анархист и беспробудный пьяница — дядя Кроня. Кроня пользовался небывалым авторитетом среди корабельской молодежи и, естественно, у властей района и города, которые привлекали его к разнообразнейшим торжественным мероприятиям, посвященным всевозможным знаменательным датам и годовщинам Великой Октябрьской Социалистической революции. Ему даже справили полный матросский костюм, правда, советского образца, но хорошо стилизованный под 1905 год, дали пулеметную ленту со стреляными патронами и учебную ручную гранату, а на груди у него был пришпилен огромный красный бант. В таком виде он и появлялся на всех общественно значимых мероприятиях района и города. Дядя Кроня был счастлив таким признанием, как зеницу ока хранил свою замечательную форму одежды и прилагаемый к ней реквизит.

Значения имени “Кроня” я не знаю, это может быть что угодно — и фамилия, и имя, в конце концов, — просто кличка, его жена, тетя Варя, вспоминая о нем, говаривала: “мой Кронечка” и ревела белухой. Я сам, в своем юношеском максимализме, полагал, что эти рыдания необоснованны, так как от своих родителей знал, что в свое время этот Кронечка колотил ее нещадно, то есть бил смертным боем, и по пьянке и просто так, от настроения. Теперь, по прошествии жизни, я так не думаю…

Дядя Кроня имел ялик, что позволяло ему неплохо зарабатывать промыслом рыбы и перевозкой через севастопольские бухты городских обывателей, его жена продавала добытую им рыбу на Корабельском базаре. И все бы хорошо, если бы у Крони не было пагубной привычки — в пьяном недоумении прилюдно, по шалманам да забегаловкам, рассказывать о восстании на броненосце “Князь Потемкин-Таврический”.

К сожалению, на свою беду, излагал он не красивую, полностью соответствующую “Краткому курсу истории ВКП(б)” версию этих событий, а совсем другое предание — корявое и идейно невыдержанное. Это была какая-то навязчивая идея, Кроня постоянно твердил о ней своим собутыльникам, клятвенно уверяя их, что “усе так и було” и что из-за одной паскудной гниды и собственной глупости многие хорошие хлопцы, да и он вместе с ними, сами себе жизнь под корень срубили. За эти деяния Кроню, в конце концов, арестовали и предали суду. Процесс был открытым. Протрезвевший за время предварительного заключения Кроня каялся, уверяя и судей и публику, что все его разговоры не от ехидства, а от неумеренного потребления “зеленого змия”, и что во всем виноват проклятый царизм.. По суду получил наш страстотерпец срок заключения—десять лет лагерей, и навсегда убыл в неведомые дали. По крайней мере, на Корабелке его больше никто и никогда не видел. Жену дяди Крони, тетю Варю, торговку жареными семечками, я до сих пор очень хорошо помню. Хорошо помню и ее доброе круглое лицо с постоянным выражением недоумения по поводу “посадки” мужа, героя-революционера, которое так и осталось с ней до самой ее смерти, случившейся где-то в конце шестидесятых годов прошлого века».