Чтение онлайн

Где отруби? Им необходимы отруби. Он этого не знал. Мешок с отрубями затерялся среди разнообразных запасов, но мистер Пайк обещал прислать после полудня двух матросов, чтобы разобрать склад и разыскать этот мешок.

– Побольше золы, – говорила она буфетчику. – Не забывайте. И если курятник не будет ежедневно вычищен, доложите мне. И давайте им только чистый корм – никаких порченых отбросов, помните это. Сколько было вчера яиц?

Глаза буфетчика светились восторгом, когда он ответил, что вчера было девять штук, а сегодня он рассчитывает на целую дюжину.

– Бедняжки! – сказала мне мисс Уэст. – Вы не можете себе представить, как дурная погода сказывается на их кладке. – Она снова обернулась к буфетчику. – Помните, наблюдайте за ними и заметьте, какие куры не несутся, и режьте их первыми. И спрашивайте меня каждый раз перед тем, как их резать.

Я почувствовал себя заброшенным здесь, на крыше, пока мисс Уэст рассуждала с китайцем о курах. Но зато это давало мне возможность наблюдать за ней. Продолговатый разрез ее глаз подчеркивает спокойствие взгляда – разумеется, с помощью темных бровей и ресниц. Я снова отметил теплый серый цвет ее глаз. И я начал разбирать, определять ее. Физически она – представительница лучшего типа женщин старинной Новой Англии. Никакой худобы, ни признаков вырождения, полное здоровье и сила, и в то же время ее нельзя было бы назвать богатыршей.

Она – воплощение жизненности. Когда мы вернулись на корму, и мисс Уэст ушла вниз, я обратился к мистеру Меллеру со своей обычной шуткой: – Ну, что, О’Сюлливан еще не купил сапоги Энди Фэя?

– Нет еще, мистер Патгёрст, – последовал ответ, – хотя он чуть-чуть не получил их сегодня рано утром. Пойдемте со мной, сэр, я вам что-то покажу.

Без дальнейших пояснений помощник повел меня по мостику, через среднюю и переднюю рубку. Глянув отсюда на люк номер первый, я увидел двух японцев, иглами и бечевкой зашивавших в парусину сверток, несомненно заключавший в себе человеческое тело.

– О’Сюлливан пустил в ход свою бритву, – сказал мистер Меллер.

– И это Энди Фэй? – воскликнул я.

– Нет, сэр, это не Энди. Это один голландец. Его имя, по спискам, Христиан Джесперсен. Он попался по пути О’Сюлливану, когда тот шел за сапогами. Это и спасло Энди. Энди оказался более подвижен. Джесперсен не мог спастись от самого себя, тем более – от О’Сюлливана. Вон там сидит Энди.

Я проследил за взглядом мистера Меллера и увидел смуглого пожилого шотландца, скорчившегося па перекладине и курившего трубку. Одна рука у него была на перевязи, на голове – повязка. Рядом с ним скорчился Муллиган Джекобс. Они составляли хорошую пару: у обоих голубые и у обоих недобрые глаза. И оба они выглядели одинаково исхудавшими. Нетрудно было заметить, что они с самого начала плавания почувствовали свое родство в злобности. Я знал, что Энди Фэю шестьдесят три года, хотя на вид ему казалось все сто; но Муллиган Джекобс, которому было только около пятидесяти, восполнял разницу лет адским пламенем ненависти, горевшим в его лице и глазах. Я старался угадать, сидел ли он рядом с раненым из сочувствия к нему, или же чтобы в конце сожрать его.

Из-за угла рубки показался карлик, послав мне свою низменную улыбку клоуна. Одна его рука была перевязана.

– Видно, мистер Пайк поработал, – заметил я мистеру Меллеру.

– Он зашивал искалеченных в течение почти всей своей вахты, от четырех до восьми.

– Что, разве еще есть раненые?

– Еще один, сэр, еврей. Я не знал раньше его имени, но мистер Пайк сказал мне: Исаак Шанц. Я никогда в жизни не видел еще в море столько евреев, сколько у нас сейчас на «Эльсиноре». Евреев обычно не тянет к морю. Но к нам несомненно поступило их больше, чем следовало. Шанц не тяжело ранен, но вы бы послушали, как он верещал!

– Где же О’Сюлливан? – спросил я.

– В средней рубке с Дэвисом – и без единой царапины. Мистер Пайк разнимал их и уложил его ударом в скулу. Теперь он связан и бредит. Он напугал Дэвиса до смерти. Дэвис сидит на своей койке со свайкой в руках, грозит убить О’Сюлливана, если тот попробует освободиться, и жалуется, что наш госпиталь содержится не так, как положено. Он, кажется, хотел бы иметь обитые войлоком стены, смирительные рубашки, сиделок днем и ночью, усиленную охрану и палату для выздоравливающих на корме в стиле королевы Анны.

– О Господи, Господи, – вздыхал мистер Меллер. – Это самое страшное плавание и самая странная команда, которые я когда-либо видел. Это добром не кончится. Каждому это понятно. По ту сторону Горна будет суровая зима, а работу должны будут выполнять кучка калек и сумасшедших. Вот взгляните хоть на этого. Совершенно безумен! Готов в любой момент броситься за борт!

Я последовал за его взглядом и увидел того самого грека Тони, который прыгнул за борт в первый день нашего плавания. Он только что вышел из-за угла рубки и, если не считать, что одна рука у него на перевязи, казался абсолютно здоровым. Он шел легкой и сильной походкой, свидетельствовавшей о качестве хорошего лечения мистера Пайка.

Мой взгляд невольно возвращался к завернутому в парусину телу Христиана Джесперсена и к японцам, зашивавшим парусной бечевкой его морской саван. У одного из них правая рука была обмотана ватой и бинтами.

– Разве он тоже ранен? – спросил я.

– Нет, сэр. Это – парусник. Оба они парусники. И этот очень хороший работник. Его зовут Ятсуда. Но у него только что было заражение крови, и он полтора года пролежал в госпитале в Нью-Йорке. Он наотрез отказался от ампутации. Сейчас он совсем здоров, но рука целиком парализована, за исключением большого и указательного пальцев; он учится шить левой рукой. Он самый искусный парусник, какого только можно найти в море.

– Сумасшедший и бритва – жестокая комбинация, – заметил я.

– Она вывела из строя пять человек, – вздохнул мистер Меллер. – Сам О’Сюлливан и Христиан Джесперсен, и Энди Фэй, и Карлик, и еврей. А плавание еще и не начиналось. Да еще у нас Ларс со сломанной ногой и Дэвис, который положен для «сохранения» ног. Право, сэр, скоро мы так ослабеем, что потребуются обе вахты для того, чтобы поставить один парус.

Пока я беседовал с мистером Меллером, я все время был взволнован… Нет, не тем, что рядом с нами была смерть. Я слишком долго занимался философией, чтобы меня могли смутить убийство или смерть. Что меня взволновало – это полнейшее, нелепейшее зверство этого бессмысленного убийства. Я могу понять даже убийство – убийство, имеющее какую-либо причину. Можно понять, что люди убивают друг друга из любви, ненависти, патриотизма, из религиозной вражды. Но тут было иное. Тут было убийство беспричинное, какая-то оргия жажды крови, нечто чудовищно-бессмысленное.

Позднее, гуляя с Поссумом по главной палубе и проходя мимо открытой двери лазарета, я услышал бормотание О’Сюлливана и заглянул в дверь. Он лежал, крепко привязанный, на нижней койке, на спине, вращая глазами, и бредил. На верхней койке, как раз над ним, лежал Чарльз Дэвис, спокойно посасывая трубку. Я поискал глазами свайку. Она лежала тут же, под рукой, на постели, рядом с ним.

– Это же ад, сэр, не так ли? – приветствовал он меня. – И как я могу уснуть хоть немного, когда эта обезьяна все время здесь что-то бормочет? Он никогда не умолкает, продолжает лопотать и во сне, только еще громче. Как он скрипит зубами, это просто ужас! Ну, вот я вам предоставлю судить, сэр: хорошо ли помещать подобного сумасшедшего вместе с больными? Ведь я болен.

В то время как он говорил, массивная фигура мистера Пайка появилась рядом со мной и остановилась так, что человек на койке не видел ее. Он продолжал:

– Я по праву должен бы получить эту нижнюю койку. Мне тяжело взбираться сюда. Это бесчеловечно – вот что, а матросы в море теперь лучше охраняются законами, чем раньше. И я вызову вас свидетелем в суд, когда мы придем в Сиэтл.

Мистер Пайк вошел в дверь.

– Замолчи ты, проклятый юрист! – зарычал он. – Разве ты недостаточную гадость сделал, втесавшись на судно в таком состоянии? И если я еще что-нибудь от тебя услышу…