Чтение онлайн

Я не могу не посмеиваться над тем интересом, который возбуждают во мне мелкие инциденты вроде описанного выше. Для меня перестало существовать не только время – перестал существовать и мир. Странно подумать, что за все эти недели я не получал ни писем, ни телеграмм, не слышал телефонного звонка, не видел гостей. Я не был в театре. Я не читал газет. Театры и газеты так же перестали существовать. Все подобные вещи исчезли вместе с исчезнувшим миром. Существует только «Эльсинора», со своим диким человеческим грузом и грузом угля, рассекающая шарообразный океан.

Я вспоминаю о капитане Скотте, который замерз во время экспедиции к Южному полюсу и которого в течение десяти месяцев после смерти считали живым. Пока мир не узнал о его смерти, он мог быть живым только в представлении мира. Так, значит, он был жив? И таким же образом здесь, на «Эльсиноре», прекратилась для меня жизнь на берегу? Не может разве быть, что зрачок нашего глаза – не только центр вселенной, но и вся вселенная? Правда ли, что мир существует только в нашем сознании? «Мир – моя идея», – сказал Шопенгауэр. Жюль де-Готье говорил: «Мир мое воображение». Его догмат: воображение создало действительность. Горе мне, я знаю, что практичная мисс Уэст назвала бы мою метафизику приводящим в уныние или нездоровым упражнением моего ума.

Сегодня, сидя в креслах на юте, я читал мисс Уэст «Дочерей Иродиады». Произведенное на нее впечатление было великолепно – как раз то, какое я от нее ожидал. Слушая чтение, она подрубливала тонкий белый полотняный носовой платок для своего отца. Устроительница гнезда, устроительница комфорта и охранительница рода – она никогда не сидит сложа руки, и у нее целая груда таких платков для отца.

Она улыбнулась – как бы мне это сказать? – недоверчиво, торжествующе, со всей самоуверенной мудростью всех поколений женщин, отразившейся в теплых, продолговатых, серых глазах, когда я прочел:

– Но для мира хорошо, что это так, – сказала она.

Да, Симонс знал женщин. И она признала это, когда я прочел следующие прекрасные строки:

– Это правда, – сказала мисс Уэст во время паузы, которую я сделал, чтобы увидеть, как она воспринимает эту мысль. – Мы тоже часто смотрели на звезды.

Это было как раз то, что я предсказал ей, что она скажет.

– Подождите, – воскликнул я, – дайте мне прочитать дальше. – И я читал:

– Верно, очень верно, – прошептала она, и в ее глазах засветилась бессознательная гордость и сила.

– Удивительная поэма, – согласилась – нет, провозгласила она, когда я кончил.

– Но разве вы не видите? – начал я, но потом отказался от попытки. Как могла она, будучи женщиной, видеть «далекие, ужасные, недостижимые вещи», когда она так гордо уверяла, что тоже часто смотрела на звезды?

Она? Что могла она видеть, кроме того, что видят все женщины, – что они одни реальны, а все остальное – мечты?

– Я горжусь тем, что я дочь Иродиады, – сказала мисс Уэст.

– Вот и хорошо, – смущенно произнес я. – Мы сошлись во мнениях. Вы помните, я говорил вам, что вы одна из них?

– Я благодарна вам за комплимент, – сказала она, и в ее продолговатых серых глазах засветилось все удовлетворение, вся самоуверенность, все то сознание своей очаровывающей таинственности и превосходства, которыми обладает женщина.

Господи, сколько я читал в эту прекрасную погоду! Я так мало двигаюсь, что моя потребность в сне очень невелика; и у меня так мало помех, с какими встречаешься на берегу, что я зачитывался почти до одурения. Морское плавание – лучшее средство для человека, запустившего свое чтение. Я нагоняю упущенное за несколько лет. Это какая-то оргия чтения; я уверен, что солидные моряки считают меня самым странным существом на судне.

Иногда я настолько пьянею от чтения, что радуюсь всякому разнообразию. Когда мы будем пересекать области, лежащие между северо-восточными и юго-восточными пассатами, я велю Ваде собрать мне маленькое автоматическое ружье и попробую учиться стрелять. Я когда-то стрелял, будучи совсем маленьким. Я припоминаю, как волочил за собой ружье по холмам. У меня было также духовое ружье, из которого мне удавалось иногда застрелить реполова.

Хотя корма представляет собой достаточно большую площадь для прогулок, кресла расставляются только под тентом, натянутым по обе стороны рубки и равняющимся ширине рубки. Это пространство, в свою очередь, ограничено той или другой стороной, в зависимости от направления лучей утреннего или послеполуденного солнца и свежести ветра. Таким образом, наши с мисс Уэст кресла чаще всего оказываются рядом. Кресло капитана Уэста редко бывает занято. Он так мало занят управлением судна, а делает свои периодические наблюдения с такой быстротой, что редко находится в рубке продолжительное время. Он предпочитает оставаться в кают-компании, без книжки, без дела, грезя с широко открытыми глазами на сквозняке, врывающемся через открытые иллюминаторы и двери из огромного гюйса и парусных талей.

Мисс Уэст никогда не сидит сложа руки. Она сама стирает свое белье внизу в большой задней каюте. Она также никому не доверяет тонкое белье своего отца. В кают-компании она поставила швейную машинку. Всем шитьем на руках, вышиванием и изящными работами она занимается на воздухе, сидя рядом со мной в кресле на палубе. Она уверяет, что любит море и атмосферу судовой жизни, а между тем привезла с собой на судно свои домашние «береговые» вещи, вплоть до собственного, очень красивого чайного сервиза китайского фарфора.

Она по своей природе больше всего женщина и устроительница домашнего уюта. Она прирожденная кулинарка. Буфетчик и Луи приготовляют удивительные и даже изысканные блюда для нашего стола, а между тем мисс Уэст умеет в мгновение ока их еще более усовершенствовать. Она не позволяет подать что бы то ни было на стол, не обсудив перед этим с поваром и не попробовав сначала. Она очень быстро соображает, обладает безошибочным вкусом и необходимой твердостью в решениях. Кажется, ей достаточно взглянуть на кушанье, кто бы его ни приготовил, чтобы тотчас угадать, чего в нем не хватает, или что в нем лишнее, и немедленно предписать то, что превращает его в нечто неописуемое, а иное – и в восхитительное. Но, Боже мой, как я ем! Я просто поражен своей неослабевающей прожорливостью. Я по-настоящему рад, что мисс Уэст совершает с нами это путешествие. Теперь я в этом вполне убежден. Она явилась «с Востока», как она это шутя называет, и у нее огромный выбор вкусных пряных восточных блюд. Луи – мастер приготовлять рис, но в приготовлении острых приправ к этому рису он – неумелый дилетант по сравнению с мисс Уэст. Тут она истинный гений. Как часто наши мысли во время плавания останавливаются на еде!

Итак, в период пассатов я провожу очень много времени рядом с мисс Уэст. Я все время читаю и очень часто читаю ей вслух отрывки или даже целые книги, на которых мне интересно ее испытывать. Такое чтение заканчивается обсуждением, и она еще ни разу не произнесла ничего такого, что заставило бы меня изменить мое первоначальное мнение о ней. Она – истая дочь Иродиады.

И все же ее нельзя назвать наивной девушкой. Она не дитя, она – зрелая женщина со всей свежестью ребенка. У нее манеры, склад ума, апломб взрослой женщины, и в то же время она нисколько не высокомерна. Она великодушна, услужлива, чувствительна, да и чутка; и то обстоятельство, что она так чрезмерно полна жизни, той жизни, которая делает ее походку такой прекрасной, оспаривает ее зрелость. Иногда она производит на меня впечатление тридцатилетней женщины; в других случаях, когда она в хорошем и смешливом настроении, ей едва можно дать тринадцать лет. Я непременно спрошу у капитана Уэста, в каком году произошло столкновение «Дикси» с речным пароходом в бухте Сан-Франциско. Одним словом, мисс Уэст – самая нормальная, самая здоровая, самая естественная женщина, какую я когда-либо знал.