Чтение онлайн

Домочадцы Срджана еще не успели проснуться, а Петер уже побывал в церкви Богородицы Левишки; но все обстояло совсем не так, как Срджан рассказал потом журналисту с «Радио и телевидения Сараево». Петер действительно был в церкви, но затем следы его затерялись. Никто не знал, куда он подевался. Никто, кроме небесно-голубого спутника, который, подобно Петру Апостолу Спелеологу, все время следил за воздушными потоками и радовался, открыв правду о том, как их невидимые глазу завихрения и слои соприкасаются и сталкиваются друг с другом. В мире ветров холодные потоки и теплые массы по-разному влияют на общую температуру воздуха, холодные течения стремятся вниз, а тепло, наоборот, поднимается — так же воспаряет душа художника, охваченная божественным трепетом. В такие моменты внутреннему взору Петера всегда представали картины Казимира Малевича, который видел в красках, как соприкасаются и расходятся разноцветные воздушные потоки. Они не выстраивались параллельно, один за другим, но, кружась, взмывали и скатывались со склонов гор, текли вниз, и только в долине Косово успокаивались, коснувшись плодородной земли, и, замерев, ждали ночи.

Тем утром Петр Апостол Спелеолог, помимо прочих важных вещей, сделал заметку о том, что выживание Косово — показатель способности к выживанию всей христианской культуры и что Косово — это европейский Иерусалим, священное место и памятник истории, пусть даже крестоносцы уже не ходят этими путями! Они построили в Косово военную базу. Косово связывает со всеми уголками мира сеть тайных извилистых троп длиной в тысячи километров. Подобно Ницше, Петр Апостол Спелеолог полагал, что времени нет, а есть только вибрация, вспышка мысли, каких было много в жизни Петера; его мысль обосновывала необходимость очередной поездки. Когда ветер успокоился и лишь цветки тысячелистника еще дрожали, покачиваясь из стороны в сторону, а высокая трава и бурьян поникли вдоль дорог, в жилах Петера забурлила кровь. Он вмиг оказался на середине каната, который на этот раз тянулся в прошлое.

В газетах Призрена писали, что местный почтальон заметил издалека стройную фигуру человека, шаг за шагом преодолевавшего расстояния меж деревянных столбов и электротрансформаторов.

Почтальон едва не упустил руль своего мопеда, кое-как выправил его, чуть не скатившись в овраг, и нажал на газ; ему казалось, он удирает от призрака. Он рассказал эту историю Срджану, но канатоходец был уже далеко, и в тот вечер, когда они все вместе в доме Срджана потягивали белое вино, почтальон не узнал Петра Апостола Спелеолога. Ему даже в голову не пришло, что он сидит рядом с тем самым призраком, по вине которого утром едва не свернул себе шею. И Срджану тоже не пришло в голову, что почтальон мог повстречаться с его австрийским другом.

Эта странная выходка и невероятное происшествие в Космете произошли как раз тогда, когда на первом этаже дома Срджана готовился завтрак. Софи безмятежно пила кофе, и ей не у кого было спросить, где Петер. Ушел — придет. Хозяин не говорил ни на одном иностранном языке, но, когда жена Петера указала на бутылку ракии с крестом внутри и Срджан привел ее в свою мастерскую, расположенную на повороте дороги чуть выше дома, слов и не понадобилось. Пинцетом он опустил в бутылку выточенные бруски тисового дерева и сложил из них крест. Все было понятно: сперва в бутылке оказывался крест, а потом уже ракия.

Убежденный, что солнце над Косметом тем утром всецело принадлежало ему, Петер воскресил в памяти образы, которые История скрывала на протяжении веков: он знал, что во времена императора Стефана IV Душана Метохия была связана с Афоном и с монастырем Хиландаром. Петер увидел все, что хотел увидеть.

Он увидел римских легионеров, сына императора Константина и его двоюродного брата Юлиана — тот спешил на помощь разбитым галлам, которых готы после падения Рима вытеснили с земель к востоку от Рейна. И в тот же миг перед его глазами простерлась тундра, заполоненная османскими всадниками, которые идут на Буду в союзе с Соколлу Мехмед-пашой. Лента времени продолжает развертываться, и ничего уже не прочесть на ней, она бежит, словно река из образов.

Тем утром Петер не увидел лишь братьев своей матери на Восточном фронте, после того как солдаты Красной армии штурмовали Берлин. Время — это чудо, однако дорожные знаки не лукавят: неожиданно они указали ему затопленный дворец Елены Анжуйской и пыль, летящую из-под копыт конницы Фридриха Барбароссы. Петер увидел то, чего нельзя было не увидеть. Его мучило сомнение: войти ли в разрушенные ворота Константинополя после того, как в 1204 году там побывали крестоносцы, и после страшнейшего разорения, какое совершили западные христиане, вышедшие в поход, чтобы помочь своим братьям, христианам Востока. Быть может, как раз тогда зародилась идея, воспринятая современными крестоносцами, которые под знаменем гуманизма разорили полмира? Точно так же в 1204 году под предводительством венецианского дожа Дандоло крестоносцы разграбили Константинополь, убили своих восточных христианских братьев и забрали у них все до последней унции золота. Но тем утром Петер был не в силах переварить зрелища таких злодеяний. Зачем ему открывать ворота Константинополя, когда здесь, прямо у него на виду, в Косово и Метохии современные крестоносцы творят то же самое? И чем еще объяснить его приезд в Косово и Метохию, если не стремлением быть свидетелем разорения, неприкрытого насилия и вынесения приговора сербскому народу?

На какие дорожные знаки смотрел Петер, когда срастался душой с нами? Это не важно; в этом путешествии он понял, что имел в виду Гёте, говоря Вуку Караджичу: «Народ, слагающий стихи о том, как разговаривают звезды, заслуживает лучшей участи в Истории!»

По стопам Иво Андрича

У входа в Академию — трехэтажное барочное здание, которое стоит на короткой улочке, где крыши домов обращают взор к небу, даже когда идет дождь, — я тоже задираю подбородок — уж не Иво ли Андрич предстает моему взору? В изумлении Иво разводит руками и недоверчиво, но деликатно спрашивает, правда ли вся эта история с вручением Нобелевской премии, быть может, здесь путаница или подвох? Он намекает и на то, что Союз писателей Югославии остался «в твердом убеждении», что оба кандидата, выдвинутые на Нобелевскую премию в 1957 году, — Мирослав Крлежа и Иво Андрич, — «писатели высшей пробы и мирового масштаба». В литературных кругах Европы произведения Андрича были куда более заметны, чем творчество Крлежи, и потому его шансы на победу казались выше; сложность состояла в том, что претендентов было двое, а точнее, препятствием виделось то обстоятельство, что Крлежа всегда опережал Андрича. Об этом свидетельствуют, в частности, слова Харри Мартинсона, шведского академика, философа и писателя: «Оказалось, что вручить премию по литературе двум авторам в один и тот же год невозможно (такое случалось лишь раз); вдобавок, чтобы рассмотреть вопрос совместного вручения премии, потребовалось бы еще четыре года или даже пять лет, поскольку Крлежа не на слуху и нужно еще прочесть его, а это довольно сложно, ведь его мало переводили».

Обманутые ожидания маршала Тито дали знать о себе чуть позже. Андрич стал лауреатом в декабре 1961 года, а товарищ Тито принял великого писателя лишь в октябре 1962-го.

Когда Андрич получил письменное уведомление о том, что ему присуждена премия, он отправился по адресу Француска улица, 7, в Ассоциацию писателей Сербии, и объявил там, что премия дана не только ему одному, ведь все югославские писатели достойны ее, прибавив, что «не может дождаться, когда нобелевская суматоха уляжется и все то, что было взбудоражено, вернется на круги своя».

Мысли летят сквозь октябрь 1961 года. Андрич выслушивает похвалы в свой адрес, еще до того как поехать в Стокгольм, и в конце концов собирается в дорогу. В суете он не забывает поручить своей жене Милице Бабич заплатить за свет, ведь месяц уже на исходе; перед отъездом из Белграда проверяет, все ли конфорки электроплиты выключены и закрыты ли окна.

Мы поднимаемся по лестнице, по стопам Иво Андрича.

Совсем скоро Петер, как и Иво Андрич, произнесет здесь торжественную речь! Мы с Майей идем по ступеням, и я задаюсь вопросом, можно ли было оказаться на лучшем пути.

Одолевая препоны, которые чинят нам великие события, я понимаю, что это самый прекрасный эпизод из тех, какие мне доводилось наблюдать, и волнуюсь так, как не волновался даже в юности, когда жизнь бросала меня в поток переживаний, словно шарик на рулетку. Сперва я не понимал, почему проход по красным ковровым дорожкам в Каннах, Венеции, Берлине и Санта-Монике ни в коей мере не сравним с подъемом по этой лестнице. Все нынешние события отсылают к прошлому — Клитемнестра тоже стелила алый ковер перед Агамемноном, когда тот возвратился домой с победой. В Академии нас ждет приятный сюрприз: красной ковровой дорожки нет.

Страсть к искусству приводила на красные лестницы и меня. Приходилось щуриться от фотовспышек и показывать большой палец, давая репортерам понять, что все идет как надо. Я не скупился и всегда демонстрировал им три пальца, шествуя мимо в компании знаменитостей — коллег-режиссеров, актеров, святых в запасе. После раздачи ролей Джордж Клуни стал Николаем Угодником, рекламирующим эспрессо, а Брэд Питт — святым Иоанном, продвигающим дорогие швейцарские часы. Кино не превратилось в религию не только из-за склонности некоронованных «святых» к рекламным кампаниям. Эксперты из ЦРУ предположили, что кино могло бы стать религией, но для Голливуда оказалось проще заниматься пропагандой, строить идеологию комфорта, которую безоговорочно принял весь мир. Кому охота возиться с новой религией, создавая мир, влияние которого в Америке явно ослабло?