Чтение онлайн

— Не скромничай! По крайней мере, ты не урод! И как раз тебя-то она любила сильнее, чем меня.

Он обнял меня и разрыдался. Он плакал по своей жене. Слезы из глаз господина Жабы падали мне на рубашку, капля за каплей, как из подтекающего душа.

— Я любил ее, а она любила тебя!

— Джузеппе… успокойся, она и тебя любила, и я люблю тебя, и они тоже любят! — я кивнул на музыкантов.

— Мы все тебя любим… а как же!

— Тебя сильнее, чем меня.

— Ну хватит…

— Нет, не хватит…

Трудно говорить с людьми, которые не согласны ни с единым вашим словом, хотя то, что они думают и говорят, не то чтобы идет вразрез с вашим мнением.

— Она умерла, как Моцарт, написав картину на смертном одре.

— Значит, она покинула нас в ре миноре!

Он посмотрел на меня, сокрушенный, и было ясно, что передо мной вовсе не пьяный аферист, который проник за кулисы, чтобы промочить горло. Господин Жаба оказался безобидным добряком из семидесятых.

Он дрожал всем телом, а трепет такого чудища требует от собеседника немалого труда, чтобы сохранить душевное равновесие. Не впервой мне довелось услышать, что мои фильмы повлияли на чью-то жизнь, но прежде я не оказывался в столь затруднительном положении, в каком оказался, услышав историю жены синьора Жабы. Ладно еще, когда мы сами создаем ситуации, в которых с нами что-то происходит впервые…

Вдруг за кулисами принялись танцевать и петь; музыканты достали инструменты, и кто-то объявил:

— А вот и певец профи!

Пили вино из Калабрии — господин Жаба сказал, что это отцовский подарок. Исполнив в фолк-стиле Parlami d'Amore Mariu[16], он как бы вернул меня к началу моей кинобиографии и, напомнив о сериале «А вот и невесты», разбередил мои воспоминания о давно ушедшем времени, и все было бы ничего, если бы не его голос, от которого образы становились объемнее. Уж не заплакать ли мне по прошлому, как он плачет по своей жене?

Музыканты спорили с господином Жабой, что исполнить следующим номером, а я тем временем подхватил костюм, взял картину и прокрался через черный ход на парадную лестницу. В отдалении звучал квартет теноров, ступеньки и каменные стены содрогались от баритона господина Жабы, словно под ногами грохотало метро.

Зайдя в номер, я сразу же прислонил картину покойной госпожи Анастасии обратной стороной к телевизору. С какой стати я буду смотреть перед сном на то, что вызывает тревогу? Лежа в кровати, думаю — а вдруг я не прав? Быть может, картина не так уж и плоха? Откидываю с головы одеяло, осторожно разворачиваю картину. С расстояния двадцати сантиметров вижу лишь неровности мазков. Неплохо. Отступаю на метр. Нехорошо.

Господин Жаба растрогал меня, но что делать с картиной?

«Турне ведь только началось…» — думаю я.

Встаю и поворачиваю картину лицом к себе. Смотрю на нее и снова думаю о художнице.

«Выбрасывать картину я не стану, но не таскать же ее с собой!»

Утром на заиндевелом стекле обнаружилось послание от моей небесно-голубой крышки.

«ПОПРОБУЙ ТОЛЬКО ЗАБЫТЬ КАРТИНУ».

Этот спутник слишком много на себя берет, ему бы поменьше давить на мои решения. Локтем стираю со стекла послание и наблюдаю, как солнце заливает светом номер. Картина сияет новым блеском. Наверное, ей лучше остаться именно здесь, и тогда гости отеля, с согласия управляющего, смогут группами осматривать творение покойной Анастасии. Задергиваю занавеску. Еще раз вглядываюсь в картину. Бездарно. Никуда не годится. Прежде чем отправиться в душ, бережно размещаю картину в шкафу над полкой с сейфом и прикрываю сверху запасными одеялами. Когда горничная обнаружит ее, я буду уже далеко.

Все было готово к отъезду в Прато, No Smoking Orchestra в полном составе садились в автобус, музыканты делились друг с другом байками — пустейший треп, чем еще могут заняться лабухи с похмелья. Автобус скрипя тронулся, и шофер даже не успел включить вторую передачу, как послышался пронзительный женский голос:

«Погодите, обождите меня!»

Резкое торможение, сиплый свист гидравлики, открылась передняя дверь автобуса, и, словно из погреба, показался сперва белый чепец, а затем лицо горничной. Взобравшись по ступенькам и встав рядом с водительским креслом, женщина ищет кого-то глазами:

— Господин Кустурика, вы забыли картину!

Улыбаясь, она высоко поднимает холст. Как же она довольна своей честностью! Музыканты вскакивают с мест, и весь автобус аплодирует с возгласами, какие обычно раздаются после спектакля:

— Браво, браво!..

Что делать? Протягиваю руку, берусь за раму и думаю: начинается долгое бегство от большой картины…

При въезде в Пизу автобус останавливается на противоположной от отеля стороне улицы, поскольку движение одностороннее. Все спешат выйти, а я притворяюсь спящим; меня будят, и я, словно бы еще сонный, медлю, чтобы пробраться к двери последним. Шофер снимает чемоданы с крыши автобуса и выгружает остальной багаж. Я быстро открываю дверь туалета.

Как глупо! Это не решение, при следующем переезде первый же вошедший сюда пьяный музыкант, начав мочиться, забрызгает картину — как низко падет моя душа художника. Бедные госпожа Анастасия и ее супруг Жаба.

Погрузка инструментов на багажные тележки сопровождается обеспокоенными воплями музыкантов, а я тем временем решаю затолкнуть картину на крышу автобуса. Озираюсь — не следит ли кто. Взобравшись на заднее колесо, поднимаю картину и кладу ее плашмя. Прощай, шедевр!

Поспешно догоняю группу, музыканты ставят инструменты к стойке администратора, яйцеголовый портье раздает ключи. С великим облегчением получаю свой ключ.

— Господин Цустурика…

— Кустурица!

— О'кей, Кустурика!

— Кустурица, Ца, Ца, КустуриЦа!

— Сеньор Кустурица!

— Именно так.

Взяв ключ, направляюсь к лифту. Двери раздвигаются, и в тот момент, когда из прибывшего лифта выходит последний из шумных туристов, слышу за собой стук шагов по мраморному полу.

Администратор тычет пальцем в коротышку — тот сует мне картину прямо под нос.

— Чуть не угодила под колеса, я заметил, как она падает с крыши автобуса.

— И что же такое выделывал автобус?

— Перепарковывался! Шофер сказал, что картина ваша.

— Да, спасибо, мне дико повезло. Чем же вас отблагодарить? — достав из кармана два евро, протягиваю ему.

Поднимаемся на лифте: картина, шофер автобуса и я.

Шофер оглядывает полотно.

— Бэлло, уна картина перфетта, ориджинале. Это цыгане?

— Цыгане, да!

Да, да, мысленно твержу я, шагая к номеру. Странное чувство испытываю я, таща громадную картину. Словно Анастасия вместе с толстяком Жабой взобрались мне на закорки. Господин Жаба очень трогательно сравнил смерть своей жены с кончиной Моцарта. Великая любовь!

Хммм… Похоже, запах скипидара дурманит мне мозги. Если во всем этом и есть что-то хорошее, так это то, что картина совсем свежая, ведь художница умерла не так давно. В ре миноре?

Пусть моя смерть наступит не в миноре. Слишком уж он печален.

Если миф о смерти Моцарта не выдумка, то господину Жабе впору быть Сальери, тем самым человеком, чья зависть создала «Реквием», последнее произведение Моцарта. Возможно, господин Жаба убил свою жену из ревности и сам написал эту картину… но зачем? При чем тут я? Смотрю на картину, исполнившись лучших намерений восхититься ею — не только ради женщины, которая, если верить словам господина Жабы, любила меня. От скипидара я хмелею. Закрыв глаза, приникая ноздрями к холсту, я исследую его вдоль и поперек, вдыхая каждый миллиметр творения Анастасии. Чтобы полюбить его. Наконец отхожу от картины, и комната переворачивается вверх дном, я едва успеваю шагнуть к дивану и падаю на него, ударившись коленкой об стол.