Чтение онлайн

Петр Апостол Спелеолог возвращался из Великой Хочи и увидел из окна машины мальчика, стоявшего на выступе разрушенного железнодорожного моста, — ангел Кассиэль, персонаж из фильма «Небо над Берлином», в это время спал на пассажирском сиденье. Мать мальчика всплескивала руками и прижимала их к груди.

Петр Апостол Спелеолог снял крылья со спящего ангела, приладил их себе за плечи и подошел к уцелевшему краю моста. Высыпавшие на берег ученики замерли, запрокинув головы кверху, и хмурое небо легло на их лица. Если бы они опустили головы, небо упало бы на землю. Взмахивая крыльями, точно сокол, все чаще и чаще, Петер оторвался от бетона, вспорхнул с несущей балки моста и перелетел на выступ, где стоял мальчик. Ангел ступнями обхватил его плечи, захлопал крыльями и с легкостью перенес Радосава на каменистый склон. Радосав, его мать и школьники, все мы стояли в кастрюле и смотрели, как Петер улетает прочь. Внезапно кастрюлю накрыла небесно-голубая крышка, и стало темно.

По своему обычаю голубой спутник стучит в оконное стекло нашего номера «Гранд Отеля», и, когда приходит время просыпаться, я молча, не открывая глаз, впускаю его, он носится над моей головой, зависает перед закрытыми глазами, а потом — хлоп, бац! — с разлету щелкает меня по носу, причем не только для того, чтобы напомнить о детстве.

— Тебя ждет нобелевский лауреат, сидит в холле один-одинешенек, куда это годится?

— Кто-кто меня ждет?

— Петер Хандке, болван!

Открыв глаза, бросаюсь к окну: одинокая чайка с криком кружит над заливом, провожая судно, идущее к причалу. Бортовая сирена оглашает порт, моряки швартуют корабль, пассажиры молча сходят по трапу на берег. Они похожи на людей, которые то ли идут к обедне, то ли уже возвращаются.

Очнувшись, сижу на кровати и смотрю, летают ли еще над заливом чайки. Нет! Армейская дисциплина меня бесит, я все чаще соглашаюсь с тем, что обособленность — выбор умных, а одиночество — отправная точка для совершенствования человечества. Просыпаясь, человек еще плохо соображает и похож на персонажа комедии «Дуракам везет». Странно, но тем утром навязчивые крики голодных птиц злили меня, и в голову приходили самые разные мысли. Я подумал о том, что люди, совсем как разбитые войска минувших эпох, сдадутся демонам, проиграв битву. Это случится, когда роботы станут еще совершеннее и искусственный интеллект, безжалостный, как колонизаторы в прошлом, возобладает над родом людским. Правда, в отличие от грозных завоевателей и англосаксонских хищников, роботов никто не учил, что после того, как они схватят жертву за горло, настает момент, когда нужно ослабить хватку. Милосердия ждать не приходится, они задушат насмерть. Власть роботов окончательно подтвердит то, что человек по собственной мерке превратил себя в демона.

В комнате еще холодно, Майя так плотно завернулась в одеяло, что ее даже не видно.

Иду разузнать, не включают ли они, случаем, отопление лишь после того, как налог с суммы, взимаемой за проживание в отеле, поступит в казну. Улыбкой и манерой говорить администратор напоминает теледиктора.

— Нет, господин, мы подаем больше тепла в номер только по просьбе гостя, и если господин Кустурица пожелает, у него станет теплее!

— Как тут не пожелать, ведь господин Кустурица — человек тропиков, вроде вас!

— Как вы сказали?

— Человек тропиков, то есть ему нужны тепло и вода. И еще у господина Кустурицы болит шея, и ему не хватает подушки!

— Уж подушек у нас всегда в избытке, сколько вам нужно?

— Всего лишь одну.

— Вот прейскурант.

На листке с перечнем «дополнительных» услуг значилось, что подушка стоит десять евро в день.

— У нас за такие деньги можно выпить три эспрессо! А нельзя ли получить две подушки за пятнадцать евро?.. — предлагаю я.

— Конечно, можно!

Шутки он не понял.

— В следующий раз привезу подушку из дома, — говорю я, и администратор смеется.

— Мы протопим ваш номер, не волнуйтесь!

По пути к лифту замечаю Петера. Он сидит в кресле и читает программу «Нобелевской недели». Мой спутник ошибся: Петер ждет не меня, а шофера. Значит, даже те, кто является с неба, допускают промахи. Петер меня пока не замечает.

Похоже, настал удачный момент, чтобы расспросить его о таинственных хождениях по канату. Оторвавшись от чтения, он кладет программу на стол.

— Эмирее!

— Давно уж хочу задать тебе важный вопрос.

— Задавай.

— Но не отвечай с бухты-барахты.

— Разумеется, ха-ха!..

— Разумеется — что?

— Отвечу как на духу.

— Ты когда-нибудь ходил с завязанными глазами по канату, натянутому под куполом цирка, над площадью или над рекой?

Он смеется, но, видя мою серьезность, меняет выражение лица. Только глаза по-прежнему веселые.

— Сложный вопрос. А что ты хочешь услышать?

— Истину, хотя Достоевский сказал, что если бы ему пришлось выбирать между Истиной и Христом — при условии, что одно не подразумевает другого, — он последовал бы за Христом!

— Мрачным типом был этот Достоевский!

— Во мраке он искал свет и находил его. Каким еще мог быть человек, которого готовили к расстрелу и который испытывал высший накал чувств во время припадков эпилепсии? Мне близка его мысль о слиянии человеческих душ.

Достаю фотографию, сделанную пожилым рыбаком Неделько из Вишеграда, на которой Петер идет по тросу, протянутому над Дриной.

Он берет снимок, смотрит на него и какое-то время молчит.

— И это я?

— А кто?

— Где это засняли?

— Трос через Дрину натянут у ворот Старого Брода.

— Интересно получается: небо под ногами, а река над головой?

— Рыбак, который снимал, говорит, что был не в себе!

— А ведь недурно вышло?

— Он сказал, телефон у него совсем никудышный, а когда жал на кнопку, чуть было не упал за борт. По-моему, он щелкнул дважды! Ты видел его, Петер?

— Нет, но тарахтение мотора слышал, ха-ха!

— Куражишься?

— Самую чуточку! Ты что, думаешь, это и правда я?

— Да, думаю, но что скажешь ты?

— Истина всего важнее!

— Да-да… само собой.

— Великие истины всегда остаются тайной. Ты ведь никому не рассказывал об этом снимке?

— Нет, что ты!

Он вглядывается в фото.

— Можно, я оставлю его себе?

— Конечно!

И тут мне почудилось, будто у него над головой пронесся демон и быстро нырнул за подкладку пальто.

— Не люблю, когда меня фотографируют, — говорит он, продолжая рассматривать снимок. Переворачивает его и опять обращает картинкой к себе, после чего проделывает финт; фотография исчезла, и руки Петера пусты. Мы смеемся.

К счастью, Петер не обрек на гибель мой сюжет. Если бы он прямо ответил на вопрос и сказал, что не имеет к канатам никакого отношения, в этой книге все развалилось бы!

Я подумал: быть может, подоспел случай прочесть ему рассказ, который я написал лет десять назад и до сих пор не решаюсь никому показать? Всю свою жизнь Петер бежит оппортунизма, точно так же, как я всегда норовил убежать от некоего живописного произведения.

— Сколько страниц ты исписал на пути завоевания свободы? И по-прежнему сторонишься оппортунизма? Скажи-ка — твоя преданность сербам родилась из потребности скитаться без цели и в конце концов все-таки находить цель? Тебе нравится песня «Идет Миле»?