Чтение онлайн

Под тихие смешки соседей его кресло опустили.

— Чтобы окончательно прояснить вопрос, — Шнайдер оперся о свою трибуну обеими руками, — обратитесь к своим сантор-терминалам. Они содержат необходимые своды законов. В одном из старейших, Кодексе Ледового Братства, говорится, что любой хикоси считается человеком, а любой, кто хоть раз выполнял какую-то работу на корабле, считается хикоси. Именно поэтому мы не привлекаем гемов к работам на кораблях. Но имперцы об этом законе не знают и на их кораблях работают гемы. Морлок Раэмон работал навигатором на левиафаннере «Паломник», и по нашим собственным законам он — человек. Даже не будь этого императорского указа, мы должны считать его человеком, ибо так велит наш собственный Кодекс. Всем все ясно?

— Так бы сразу! — отозвался давешний черноносый. По залу опять прошелестел ветерок сдержанных смешков.

— По поводу личности второго обвиняемого у обвинения нет вопросов, — сказал Шнайдер. — Я узнаю его. Это Ричард Суна, пленник Морихэя Лесана, убийца моей сестры. Поскольку за это преступление он уже был казнен, остаются только подстрекательство к мятежу, многочисленные убийства, этологическая диверсия. Обвинение готово предоставить необходимые свидетельства и доказательства этих преступлений. Статус обвиняемого как военнопленного, по его же собственным словам, значения не имеет — так что обвинение не признает его военнопленным.

— Защита возражает, — голос леди Констанс звучал глубоко и звонко, как храмовый колокол. — Я хочу спросить самого обвинителя, уже не как обвинителя — но как тайсё: был ли подписан между Империей и домом Рива мирный договор? Был ли заключен хотя бы сепаратный мир между домом Рива и доминионами Ван-Вальден и Мак-Интайр?

— Нет, — отозвался Шнайдер.

— В таком случае я не понимаю, каким образом получается, что я, мой брат Августин и мой сын Иаков считаются Государевыми пленниками, а остальные подданные Империи, захваченные вместе с нами на «Паломнике» — нет? Где четверо техников из расы тэка — Батлер, Остин, Актеон, Томас? По вашим же законам они были на момент захвата корабля свободными людьми. Как вы посмели продать их в рабство? Вы скажете, что это сделали рейдеры — но кто стал покупателем у рейдеров? Почему обвинение признает пленной меня и не признает капитана имперского корабля?

— Потому что он был захвачен не в ходе боевых действий.

— Что? — леди Констанс, прищурившись, чуть подалась вперед. — Я была там. Ваша племянница и будущая императрица была там. Мы помним стрельбу, взрывы и парализующий газ. Все это чертовски напоминало боевые действия. Прямо скажем: если это не было боевыми действиями, то я уж и не знаю, чем оно было.

— Бандитским нападением на гражданских. И вы не должны путать статус военнопленного со статусом Государева пленника, леди. Кого объявить своим пленником, решает только сам Государь. Никто не может требовать от него этого статуса. Вам он был дарован, как доминатриссе, равной по положению главе любого из Великих Домов.

— Я настаиваю на том, чтобы Ричард Суна был признан военнопленным, — отрезала леди Констанс. — В соответствии с нормами Галактического права. Он не является ни наемником, ни шпионом. Он был одет в доспех крестоносца и выполнял приказы сюзерена, мои приказы. Он был захвачен с оружием в руках. В то время как наши государства находятся в состоянии войны.

— Возможно, для вас это так и выглядело. С моей же точки зрения это выглядело следующим образом: данного юношу доставил во дворец Лесан Морихэй, написавший в своем отчете, что выкупил Ричарда Суну, имперского пилота, у рейдера Владимира Джориана. Где, кем и как Ричард Суна был захвачен, я не имею представления. Мне довольно было того, что он убил мою сестру.

— Что ж, я охотно расскажу вам, что Ричард Суна был захвачен в маноре Эктора Нейгала, которому мы все добровольно сдались в плен. Я расскажу, как рейдеры штурмовали манор Нейгала, и какое участие во всем этом деле принимал Лесан. Я расскажу, как подло был убит герой войны и как его убийца прикрылся Красной картой, полученной от Государя.

— И кто же подтвердит ваши слова?

— Я, — сказал Рэй. — И ваша будущая императрица. И Ричард Суна…

По залу снова прокатился смешок.

Рэй посмотрел на Дика впервые с начала поединка между леди Констанс и Шнайдером — и увидел, что тот, склонив голову на сложенные руки, крепко спит…

Дик ничего не мог с собой поделать. Он старался изо всех сил, щипал себя за руки и повторял наизусть псалмы, заставлял себя сидеть ровно и не свешивать голову, но если его подолгу не поднимали для перекрестного допроса, мозг тонул в монотонном журчании человеческой речи, и Дик отключался. В любой позе и даже с открытыми глазами иногда. Если арбитр замечал это, он, конечно, будил юношу — но как только Дик начал отключаться с прямой спиной и открытыми глазами, арбитр перестал это замечать. Или просто оставлял без внимания.

От леди Констанс Дик узнал, что вавилоняне в зале принимают это за проявление какой-то неслыханной дерзости. А когда леди сказала, что тюремщики полагают, будто он нарочно не спит ночью и делает отжимания и ката, чтобы не давать себе спать, он разозлился чуть ли не до крика.

— Да ну их в… трубу, дураков этих! Я для того это делаю, чтобы измотать себя и заснуть наконец, а они… понапридумывают.

— А ты знаешь, что во время упражнений твое тело вырабатывает кортизол, который и не дает тебе уснуть?

Дик не знал. И по размышлении решил не отказываться от ночных упражнений. Они позволяли чувствовать себя живым хоть какое-то время. А что там себе думают вавилоняне — не наплевать ли?

И кроме того, он сказал леди Констанс правду, но не всю правду до конца. Ему снились ребята. Ему снились юные морлоки с базы Ануннаки, снилось, как они стоят вокруг живой стеной, стреляют и падают один за другим. Ни один не упал после первой же пули — и поэтому, когда Дика вытащили из вагона, он весь был покрыт их кровью…

Во время перекрестных допросов он старался отвечать как можно односложней. Его раздражало внимание всех этих людей, собравшихся здесь, что бы он ни говорил леди Констанс. Да, у себя дома они могли быть славными людьми — добрыми, честными, хорошими… Но здесь они были просто Рива, которые в очередной раз какого-то хрена решили, что вправе распоряжаться его жизнью. Он не хотел их развлекать. Не хотел, чтобы история его потерь, поражений и страданий вызывала у них хоть какие-то чувства; стремился быть не более чем вещью, мнепопатроном, воспроизводящим события последнего года.

— Как ты встретился с Эктором Нейгалом?

— Он мне в затылок упер свой игольник. Или револьвер. Не помню.

— И дальше что?

— Я сдался ему в плен.

— Ты знал кто он такой?

— Нет, я же стоял к нему спиной.

— А когда ты узнал, кто он?

— Когда он сказал мне.

— И что ты почувствовал?

— Я не помню.

— Он сказал тебе, что уничтожил всю твою семью, твой мир, — голос Шнайдера опустился почти до шепота, — и ты не помнишь, что ты чувствовал?