Чтение онлайн

— Искать и помнить, что не хлебом единым жив человек!

— Надо искать, — не стал спорить Андрей.

— Вот-вот… Ты все это прекрасно понимаешь, — первый раз за все время разговора Баруков закурил и протянул папиросы Протасевичу. Но тот уже перешел в наступление:

— Короче, клуб надо строить! А теперь вы, Адам Андреевич, как главная наша власть в районе, ответьте мне на такой насущный вопрос: где взять для стройки кирпич, цемент, железо, стекло, гвозди и все прочее? Где и кто продаст это колхозу? Или председатель сам обязан изловчиться и достать, сам же и препроводить все на строительную площадку?.. Ответьте, пожалуйста, мне на этот вопрос.

— Прежде всего остынь и не бери всю ответственность на себя одного. Кроме тебя есть еще правление, есть колхозная строительная бригада. И потом, райком тоже не имеет складов с цементом и железом. Райисполком…

Но Протасевич не дал ему договорить:

— Как же! Заикнись там только про клуб! «У вас еще фермы для скота нет, а уже культурно жить захотели!» — очень похоже передразнил он председателя райисполкома Цыбульку.

— Здорово ты его… — засмеялся Баруков.

— И кончится тем, что Цыбулька настрочит в райком, а райком опять…

— С вами, председателями из городских, не сговоришься. Чуть что, учите секретаря райкома, — не то пошутил, не то всерьез выговорил ему Баруков.

— Потому что нам, Адам Андреевич, когда ехали мы сюда, насулили прямо-таки златые горы. Всем поможем: и стройматериалами, и удобрением, и машинами. А на деле обернулось как? Все эти красивые слова, все обязательства у тех, кто их давал, чуть ли не силой вырывать приходится. Отшибло у людей память. «Откуда вы? — спрашивают. — Кто?» — «Из колхоза». — «Так подождите». Вот и подумаешь, часом, грешный, что многие из этих самых «обещалкиных» щедрыми такими были тогда потому, что тряслись, а вдруг самих возьмут да пошлют в колхоз. Запляшешь тогда! Лучше уж за чьей-то спиной, сподручнее…

— Похоже на то, Протасевич, что и сам ты теперь иначе глядишь на все, — всерьез огорчился Баруков.

— Нисколько, Адам Андреевич, не иначе! — запротестовал Андрей. — Только вот тут временами печет — в то место, которое называют «под ложечкой».

Баруков внимательно посмотрел на него.

— Вот что, Андрей Иванович. Составьте там у себя смету, прикиньте, что вам и сколько чего надо, и давайте браться за клуб. Надо и фермы строить, и про людей не забывать. Когда все разметите, подскочи сюда к нам в райком или исполком… Посадим рядом Цыбульку и не слезем с его горба, пока не вырвем все, что можно у него вырвать для стройки. Я за вас горой встану.

— Спасибо, Адам Андреевич. За сметой дело не станет. Схожу еще в исполком, посоветуюсь со строителями.

— Вот-вот. Все учтите, все взвесьте. Чтоб не с бухты-барахты… — Баруков встал, чтоб размяться. — Ага, сушай, Протасевич, чуть не забыл. Приходила к нам сегодня учительница. Получила назначение в вашу школу.

— В нашу школу, теперь? Посреди зимы? И при чем тут я?

— Именно теперь. Кто-то у вас идет в декрет. А при чем тут ты? — Баруков хитро прищурился, готовый переключить разговор с делового на шутливый. — Ну, как тебе сказать: дивчина молодая, красивая. Подкинь ее. Не пешком же ей в «Победу» тащиться.

— Ах, вот что. С удовольствием. Где она сейчас?

— Видишь, откуда прыть взялась. Ясно: молодая, красивая. А с женой как у тебя? — Баруков был осведомлен о семейных обстоятельствах Протасевича.

— А! — махнул тот рукой, давая понять этим коротким «а», что не о чем речь вести.

— С характером она у тебя женщина, — чувствовалось, однако, что характер этот не по душе секретарю райкома. — А моя, поверишь, — неожиданно ему захотелось похвалиться своей женой, — моя хоть на край света за мной. Браток ты мой, куда только не кидали меня после войны, когда из леса, из партизан вернулся. И она хоть бы слово когда! Женя, только скажешь ей, готовься в поход. Так что ты думаешь: через два дня, смотрю, все сумки-клумки связаны. Сидят хлопцы мои уже на узлах. Их у меня трое. Хоть бы одну девчонку матери на подмогу.

Понимая, что его слова не утешают Протасевича, а скорее, наоборот, бередят сердце, Баруков подошел к нему, сочувственно положил руку на плечо.

— Не поддавайся, браток, слабости. Умная женщина, она не сможет не понять.

— Не понимает, Адам Андреевич! — как отрезал Андрей, побледнев. — Не понимает!

Баруков беспомощно потер лоб.

— Ну, раз такая она, позвоню сейчас в районо. Пускай приходит эта молодая учительница.

— Только, видно, и остается, — усмехнулся Протасевич.

Через час он, уже окончательно покончив с делами, собрался в колхоз.

Ухоженная лошадка, кажется, не бежала, летела, словно пушинку несла легкий возок. Сзади рядом с Протасевичем сидела молоденькая девушка в пуховом белом платке.

Прислоняясь на ухабах к нему, она быстренько отодвигалась на край сиденья и, краснея, отводила в сторону глаза.

Это и была та учительница, о которой шел разговор в райкоме.

Весна пришла дружная и веселая. За несколько дней кончился ледоход. Пролился первый спорый дождик. И нахолодавшая земля умылась, грелась сейчас на солнце.

На лужайках и обмежках выскакивала травка, проклевывались из почек клейкие листочки. И скоро уже все вокруг звенело, сливалось с голосами жаворонков. Грохала, гремела колхозная кузница, ремонтировались последние лемехи, натужно буксовала, взбираясь на горку, пятитонка Митьки Моцика, груженная саманными блоками, звонкими, как обливные крынки: с утра допоздна шипели и свистели на лесопилке пилы, укладывали доски для строительства.

На взгорке по соседству с новой конюшней и коровником красовался только-только сооруженный из саманных блоков гараж — на пять колхозных грузовиков и председательский (подаренный еще три года назад колхозу на бедность) газик.

Протасевич каждое утро начинал с приветствий этому доброму шуму и гаму. Заходил сперва на стройку, где что ни день все более и более отчетливыми становились контуры будущего клуба.

«Вот тут, — чертил он на земле забытым кем-то с вечера метром, — будет библиотека. Вход сделаем отдельный — с улицы. Рядом, ясное дело, читальня».

Минуя коридор в противоположном углу, он отводил комнату для настольных игр: «Купим шахматы, шашки, домино. Хорошо бы бильярд, ну, это, может, излишки… Это для городских лодырей — гонять шарики».

Протасевич теперь уже ясно представлял себе зрительный зал с широкой ковровой дорожкой и, может, даже паркетом. Однако от паркета, как и от бильярда, тут же отказывался: «Нет, брат, это дело не для колхозных сапог… С этими деликатесами не будешь знать, что потом и делать. Мыть его нельзя, набухнет — и пиши пропало. А натирать — все равно затопчут. Выкрасим за милую душу — отличный пол будет…»

Протасевич уже видел сцену с бархатным занавесом. Такой тяжелый, бордовый, складками, как в театре Янки Купалы. Такие же шторы на окнах. А кресла закажем в районе, в промкомбинате. Зрительный зал должен быть приятен глазу. Тут человек отдыхать должен. Ну а насчет души… Организуем свой драмкружок, хоровой, танцевальный. Как пела недавно у них на школьном вечере новая учительница Валентина Антоновна. Какие способные учителя есть у них. И хлопцы с девчатами не отстанут, конечно.