Чтение онлайн

И когда они с женой наконец приехали, не заезжая даже к детям, сразу в клинику к Никите Ивановичу, Дробыш еле поднялся на второй этаж.

Никита Иванович в белой докторской шапочке, в хрустящем крахмальном белом халате, увидев его на пороге своего кабинета, откинулся на спинку кресла.

— Таким красавцем вернулся из теплых краев, — не здороваясь, встретил он товарища.

От болезненного, обостренного внимания Дробыша не скрылось выражение лица его давнего друга: уж кто-кто, а он этим своим тяжелым лицом умел владеть не хуже иного признанного актера. А сейчас не сумел…

— Такие мы явились к вам, Никита Иванович, — сдерживая слезы, ответила за Дробыша жена.

Никита Иванович встретился с ней взглядом и, ничего не сказав, грузно поднялся с кресла, закрыв собой полстены. В сравнении с ним Дробыш показался… Правда, никаких сравнений сейчас быть не могло, хотя, когда они были еще молоды, Дробыш не однажды укладывал Никиту Ивановича на лопатки…

— Давай, брат, раздевайся, садись и докладывай все по порядку, — приказал Никита Иванович, мало надеясь услышать что-нибудь обнадеживающее.

Он так мысленно ему и сказал: «Боюсь, брат, что опоздали мы…» Вслух же обратился к жене Дробыша:

— А вы, Зоя Амосовна, как вы цветете там под сенью пальм?

— Не напоминайте мне о тех пальмах, Никита Иванович, — не сдержалась она, помогая Дробышу раздеться. — Может, если б не они, ничего бы этого и не было.

Ей и правда из-за тех пальм теперь хотелось в крик кричать. Она так противилась их переезду! Оставлять такой город… Такую квартиру… И ехать неизвестно куда и зачем — от детей и внуков, жить среди незнакомых людей, которым ни ты сам не нужен, ни они тебе… Сколько спорила с ним, и плакала, и грозила, что не поедет. Да как бы она не поехала? И что бы делала она без него, прожив всю жизнь за ним как за каменной стеной? Всю жизнь она знала: куда иголка — туда и нитка… Но такая иголка и такая жизнь ее устраивала. Даже когда она догадывалась или знала наверное, что иголка… Это тоже случалось… Потому-то к тем постылым пальмам потащилась она за ним, по-женски стращая слезами и угрозами. Но ее угрозы остановить его не могли. И ничто уже не могло остановить и удержать его тут. Тогда ему казалось только одно: чтобы жить, он должен как можно скорее уехать отсюда.

…Никита Иванович мыл руки, а Дробыш смотрел на его напряженную спину, могучую красную шею, и его томила щемящая боль: куда девалась его собственная сила? Где и в какой момент он споткнулся так несчастливо? И почему так ожесточенно и долго моет руки и молчит его старый друг?

Но теперь, когда Никита Иванович, привычно сосредоточась, выслушивал и выстукивал его на холодной жесткой кушетке, застеленной белой простыней, Дробыш уже, как ни пытался, ничего не мог ни прочесть, ни угадать — лицо Никиты Ивановича было непроницаемо.

Измучив Дробыша и сам измучившись, хотя со стороны этого никто и не заметил бы, Никита Иванович бросил скорее Зое Амосовне, чем самому Дробышу:

— Можно одеваться.

Когда Зоя Амосовна заслонила Дробыша, помогая ему одеваться, он отвернулся к окну. Отлично зная, что молчание может быть красноречивее слов, как будто и не было этого мучительного осмотра, как будто Дробыш и не летел к нему за полторы тысячи километров, будто так, между прочим (как только умеют опытные врачи), Никита Иванович сказал:

— Значит, мы так сделаем, Алеша… Подберу я тебе компаньонов, и полежишь ты у меня…

— Сколько? — перебил Дробыш. Его не так легко было провести. Не тот случай, чтоб составлять компании.

— А я что, по-твоему, бог всемогущий? Вот так, прямо и могу сказать тебе: неделю полежишь — и будешь здоров! — незаметно изменил тон Никита Иванович. — Не исключено, а скорее всего, что так оно и будет, на моем столе окажешься… Тебе ведь не привыкать, когда попадаешь ко мне в руки…

— Давай ищи компаньонов, — безразлично отозвался Дробыш.

Никита Иванович снял телефонную трубку, вызвал ординаторскую.

— Доктора Королеву! Тамара Борисовна, прошу ко мне.

И пока ожидали доктора Королеву, жаловался на жизнь. Одно наказание иметь дочерей! Дочь… Единственная. Вышла замуж, не прожила с мужем и года, развелась. Видите ли, ученой стать захотела! Поехала в Москву, в аспирантуру… А какому мужику нужна жена ученая. Мужику надо, чтобы вечером после всех своих ответственных дел жена не валилась с ног от усталости. Чтоб хозяйка была. Чтоб как следует вела дом, детей воспитывала…

— Но вы-то не разводились с Татьяной Тимофеевной, она тоже у вас ученая… — слабо усмехнулась Зоя Амосовна, заступаясь за дочь Никиты Ивановича.

— Какая там ученая моя Татьяна Тимофеевна…

Весь этот разговор был только тактикой, игрой. Все это хорошо понимали — и сам Никита Иванович, и Зоя Амосовна. Понимал это и Дробыш. И в то же время это была святая ложь — ложь во спасение…

В дверь постучали, и вошла доктор Королева.

— Тамара Борисовна, Алексей Михайлович — мой друг. Прошу вас взять его к себе. Хорошо бы в третью палату, — мягче, чем обычно, обратился к Королевой Никита Иванович.

Тамара Борисовна перевела взгляд на Дробыша.

— В третью — нет… В седьмой теперь спокойнее, Никита Иванович.

— Давайте в седьмую.

Поднимаясь с кресла и тем давая понять, что жизнь и дела не стоят на месте, Никита Иванович напомнил Королевой:

— А вы, миленькая, до сих пор не дали мне на подпись отчет за прошлый месяц.

— Не успела, Никита Иванович… — вспыхнула та. — Вчера целый день попусту провела в депутатской комиссии…

— Как это «попусту» в депутатской комиссии! Советская власть — и на тебе: «попусту»!

— У меня все готово, Никита Иванович. Вот только Алексея Михайловича устрою… и принесу на подпись. Идемте, Алексей Михайлович.

Королева мягко взяла Дробыша под руку, пропустила его вперед. Дробыш на мгновенье задержался в дверях.

— Тамара Борисовна, через полчаса чтоб отчет был у меня!

Никита Иванович повернулся к окну.

1979

Осень. 1976 год.

…Я пишу эти строки, когда еще кровоточит сердце. Когда всемогущее время еще не сделало свое дело и воспоминания, будто ножом, режут по живому. Когда, столкнувшись случайно где-нибудь на улице или в купаловском сквере, куда любил он приходить, или в издательстве, мы все, кто не однажды виделся с ним на этих перекрестках, теперь неизбежно сводим разговор к одному. «А Мележ здесь нам уже никогда не встретится…»

Часто мы не в состоянии постигнуть до конца, не в состоянии точно выразить словом наши чувства даже к тем, кого мы любим. И только тогда, когда настигнет утрата, только тогда мы будто прозреваем и — уже с опозданием — делаем эти признания.

Никому, в сущности, уже не нужные.

Мележ нам уже никогда не встретится…

Не встретится. Не пошутит с присущей ему мягкой насмешливой улыбкой, остановись на пороге среди шумной издательской толкотни. Никогда уже не спросит, прочитали ли вы в последнем номере журнала последнюю часть его последнего романа…