Чтение онлайн

Придя въ село, мы прошли какую-то длинную пустынную улицу, на которой не было никого, кром собакъ, злобно брехавшихъ на насъ, и, свернувъ направо, остановились у какого-то темнаго зданія.

— Контора, — сказалъ солдатъ, — волость, пришли, слава теб, Господи… Ну, и погодку Господь послалъ… Неужли Григорій дрыхнетъ, а?

— Небось, дрызнулъ здорово и спитъ, — сказалъ другой солдатъ, — что ему, гладкому, длается… Ему хорошо… Не съ нашей собачьей жизнью сравнять… Отворяй дверь-то, что ли, — добавилъ онъ, — чего всталъ?.. Небось, не заперто.

Первый солдатъ толкнулъ дверь, и мы слдомъ за нимъ вошли сначала въ темныя сни, а изъ сней уже въ контору.

Здсь принялъ насъ заспанный съ похмлья сторожъ и, долго оглядывая наши трясущіяся фигуры, сказалъ:

— Эхъ вы, дуй васъ горой, вшивые черти!… Вшей только носите… Провалиться бы вамъ, жулье!… Ну, идите, что ли… А, окаянная сила!..

Говоря эти любезныя слова, онъ провелъ насъ въ какую-то темную нору и сказалъ:

— Сичасъ огня дамъ… Посидите покамстъ.

Онъ заперъ дверь, ушелъ и точно сквозь землю провалился. Мы сначала стояли, поджидая его, потомъ сли на полъ и сидли въ темнот, не видя другъ друга и не зная, гд мы находимся.

— Семенъ! — прошепталъ старикъ дрожащимъ голосомъ, — живъ ли, милый?..

— Живъ, — отвтилъ я, — только не знаю, гд сидимъ?

— Гд сидимъ… Въ холодной, надо думать. О, Господи, неужли и на томъ-то свт насъ этакъ мучить станутъ?!… Владычица, холодно-то какъ!

Я молчалъ. Мн слышно было, какъ дрожитъ старикъ, громко стучитъ зубами, ерзаетъ какъ то по полу, стараясь согрть свое старое тло.

— Иззябъ? — спросилъ я.

— Сме-е-ерть!

— Хоть бы огня скоре!

— Песъ его знаетъ, провалился… Пьяный лшманъ…

Наконецъ, пришелъ сторожъ, принесъ хлба, воды, и освтилъ насъ и нашъ клоповникъ свтомъ коптлки-лампочки.

— Вотъ вамъ и свтъ, — сказалъ онъ, — гожа бить вшей-то… свтло! Лампочку-то вонъ тамотка повсьте на стнку… Эна гвоздокъ-то… Спать ляжете, задуете… А то не трогъ, виситъ такъ… Ну, спокойной ночи!..

Онъ заперъ дверь и ушелъ. Мы остались одни. Въ каморк было холодно, гадко, печально и пусто. Голыя стны, грязный полъ, уголъ ободранной печи, и больше ничего. Стны, и въ особенности печка, были покрыты пятнами раздавленныхъ клоповъ. Печку, должно быть, не топили: она была холодная. Отъ пола дуло… На потолк и по угламъ висла паутина. Воздухъ былъ какой-то промозглый, кислый, точно въ этой каморк стояла протухлая кислая капуста, которую недавно вынесли…

Мы сидли на полу другъ противъ друга и молчали. Около насъ стояла лампочка и тускло свтила, коптя и моргая. Тутъ же лежалъ завернутый въ желтую бумагу черный хлбъ и стояла кружка съ водой.

— Ну, что-жъ намъ теперь длать? — спросилъ я и посмотрлъ на старика.

— Давай пожуемъ, — отвтилъ онъ, — а тамъ спать ляжемъ.

— Холодно здсь

— А дай-ка выстынетъ, — смерть!

Мы раздлили хлбъ поровну и стали «жевать», прихлебывая холодной водой. Хлбъ былъ черствый, испеченный изъ низкаго сорта муки. Онъ разсыпался и хрустлъ на зубахъ, точно песокъ. Старикъ размачивалъ куски въ вод и глоталъ, почти не разжевывая…

— Теперь бы щецъ, — сказалъ онъ, — горяченькихъ… эхъ!..

— Да, — отвтилъ я, — важно бы!

— Да спать бы на печку на теплую, а?..

— Хорошо бы!

— Живутъ же люди, — продолжалъ онъ, съ трудомъ глотая куски, — и все у нихъ есть… И сыты, и одты, и почетъ имъ… Мы же, прости Господи, какъ псы, маемся всю жизнь, и нтъ намъ ни въ чемъ удачи… А за что, подумаешь?.. Ты кобылу кнутомъ, а кобыла хвостомъ… Эхъ-ма! Спать, что ли?..

— Гд?

— Давай, вотъ, къ печк ляжемъ… Мое пальтишко подстелемъ, твоимъ однемся… Сапоги подъ голову. Аль не сымать сапогъ то?.. У меня ноги зашлись… Печку-то, знать, не топили… Экономія на спичкахъ… О, Господи!… Клопа здсь сила, надо быть, несосвтимая… До чего мы сами себя, Семенъ, допустили, а?.. Подумать страшно… Холодно-то какъ, батюшки!. Ну, давай ложиться… Чего сидть-то… Сиди не сиди, цыплятъ не высидишь…

Онъ снялъ съ себя пальто и разостлалъ его въ углу около печки. Потомъ разулся, сапоги положилъ въ голову и, прикрывъ ихъ портянками, перекрестился нсколько разъ и легъ, скорчившись, къ стнк.

— Ложись, Семенъ, и ты рядомъ, — сказалъ онъ, — сапоги-то тоже сыми… Ногамъ вольготне… Отдохнутъ они… Огонь-то заверни… На што онъ намъ?.. Ложись скорй… Холодно, смерть какъ!

Я снялъ пальто, разулся, положилъ сапоги точно такъ же, какъ и онъ, подъ голову и, погасивъ лампочку, легъ рядомъ съ нимъ, накрывъ и его, и себя пальто.

— Двигайся ближе ко мн,- говорилъ онъ, — крпче жмись… Теплй будетъ… Дай-кась я тебя обойму вотъ эдакъ… Вотъ гоже… Словно жену… А?.. Семъ, у тебя жена-то есть-ли?..

Я промолчалъ и тоже обнялъ его… Такъ мы и лежали, плотно прижавшись другъ къ другу и дыша — я ему въ лицо, а онъ мн.

Въ клоповник было тихо, точно въ подземель. Слышно было только наше тяжелое дыханіе… Мы оба не спали. Мрачныя мысли, тоскливыя и злыя, кружились въ голов, какъ воронье въ ненастное, осеннее утро.

— Семъ! — тихонько произнесъ старикъ посл долгаго молчанія.

— А! — такъ же тихо отозвался я.

— Не спишь, голубь?..

— Нтъ.

— Объ чемъ думаешь? Тоскуешь, небось, а?

— А ты?..

— Я что, моя псня спта, тебя мн жалко… Вотъ какъ передъ Истиннымъ говорю, до смерти жалко… Парень, я вижу, ты хорошій, душевный… отъ этого отъ самаго и пропадаешь…

Онъ говорилъ это тихо, нжно и любовно… Мн отъ этихъ ласковыхъ словъ сдлалось вдругъ невыносимо грустно и такъ жалко самого себя, что я не выдержалъ и заплакалъ… Мн вдругъ вспомнилась моя мать, ея ласки, милое дтство и все то дорогое, далекое, невозвратимое, что прошло навсегда, кануло въ вчность, забылось, закидалось грязью, залилось водкой, заросло дремучимъ лсомъ всякихъ гадостей…

— Что ты, родной? — шепталъ старикъ, крпко обнимая меня, — что это ты?.. Брось!… Ну вотъ, экой ты какой на сердце слабый, брось!… Голубь ты мой, съ кмъ грхъ да бда не бываютъ… А ты Господу молись… Его, Создателя нашего, проси укрпить тебя отъ всякія скорби, гнва и нужды… Полно, сынокъ, полно, родной!..

Онъ говорилъ это дрожащимъ голосомъ, сдерживая дыханіе, и что-то неподдльно-искреннее, дтски-доброе звучало въ его рчи.

— Трудно жить на бломъ свт, - продолжалъ онъ шепотомъ, — ахъ трудно!… Каждому свой крестъ отъ Господа данъ… Нести его надо… Тяжело его нести, особливо старому человку… И грхи мучаютъ, и все, что длалъ, вспоминается… Охъ, тяжело это, соколъ ты мой!… Ты вотъ молодъ, да и то плачешь, а мн-то каково легко… Кабы ты зналъ, что я видалъ въ своей жизни… Что длалъ?.. Какъ жилъ? Господи, грхъ юности и невднія моего не помяни!..

Онъ перекрестился въ темнот.

— Иной разъ лежишь вотъ эдакъ ночью одинъ да раздумаешься, страхъ нападетъ, ужасъ! И не врится… А вдь все правда, все было.

— Молодъ былъ, — продолжалъ онъ, помолчавъ, — не думалъ, что пройдетъ она, молодость-то… Вали во всю! Пилъ, гулялъ, на гармошк первый игрокъ былъ… плясать — собака!… Двки эти за мной, какъ козы… По двадцать второму году женился… въ домъ взошелъ… Домъ богатый… огородъ… триста грядъ одного луку сажали… Дв лошади, корова… Жена ласковая, тихая, красивая… Жить бы… анъ нтъ! не любилъ я ее, жену-то… женился больше изъ-за богатства… надулъ ее… Гулять отъ нея сталъ… Отъ этого пошелъ въ дому раздоръ… да!… вспомнить гнусно! Отецъ-то ея, женинъ-то, строгій человкъ былъ… по старой вр… курить и то заказывалъ мн… Ну, а я не уважалъ его… противенъ онъ мн былъ… вотъ какъ, страсть! Онъ слово, а я ему десять… Онъ бы меня по себ-то и прогналъ бы, да дочку жаллъ, за нее и терплъ только… Немного онъ съ нами пожилъ… года, знать, съ три, не больше… померъ… Я его, сынокъ, по правд-то сказать, и ухайдакалъ… Повезли мы съ нимъ разъ капусты возъ за городъ, въ имніе одно барское… Дло было осенью… погода — смерть… дорога — Сибирь!… Стали въ одномъ мст подъ гору спускать, а гора крутая, возъ тяжелый, разъхались колеса по глин, наклонился возъ… вотъ упадетъ… Забжалъ мой старикъ сбоку на ту сторону, куда падать-то возу, уперся плечомъ. «Помоги!» — кричитъ. А я взялъ да правой возжей лошадь и тронь… Рванула она, дернула… благая была лошадь, сытая… возъ-то брыкъ!… Ну и того… придавило его… Побжалъ я въ деревню… собралъ народъ… вытащили его изъ-подъ воза мертваго… Ну, что жъ тутъ длать? Задавило и задавило… Дло, видно, Божье… Никто не видалъ, какъ дло было… Ну, сталъ я жить съ женой вдвоемъ… Родила она двочку… Пожила двочка съ полгода — померла… Ну, что-жъ… живу… Хозяинъ дому сталъ полный… жена смирная… безотвтная… Началъ пить… Пьяный я безпокойный, озорноватый… Приду, — сейчасъ, коли что не по мн, въ зубы… Родила она мн еще ребенка, мальчика… Сталъ рости этотъ мальчикъ… Гринька я его звалъ… такой-то веселый, здоровый, любо!… Привязался я къ нему, милый, всей душой и пить сталъ меньше… Около дому сталъ хлопотать, гоношить… Думаю: коли помру, все ему пойдетъ… Съ женой сталъ жить по закону… драться бросилъ… Расцвла моя баба… души во мн не чаетъ… Люди стали завидовать… Жить бы да жить, анъ нтъ!… Богъ-то взялъ, да по своему и сдлалъ… наслалъ на меня напасть… горе такое и сказать страшно… Заболлъ Гринька скарлатиной… Поболлъ, поболлъ, да и того… скончался… Охъ, Семенъ, Семенъ, коли будутъ у тебя дтки, да, спаси Богъ, помретъ который, вспомнишь меня, старика… Все одно, я теб скажу, взять, вотъ, да ножемъ по сердцу полыхнуть… вотъ какъ легко это!..