Чтение онлайн

Досталъ я три рубля, показалъ ему и говорю: «вотъ, говорю, я вамъ отдамъ эти три рубля, если вы встанете на колни и сапогъ у меня поцлуете»… А самъ эдакъ ногу впередъ выставилъ…

…Посмотрлъ онъ на меня, трясутся, вижу, у него губы и поблднлъ весь; подумалъ, подумалъ, вижу, трудно ему, борется… однако, кончилъ тмъ, что опустился на колнки и поцловалъ сапогъ… А я его эдакъ будто нечаянно по носу сапогомъ-то чикъ! — Извини, говорю, не нарочно. Отдалъ ему деньги… Взялъ онъ и говоритъ: «Мужикъ ты»! Такъ это меня взорвало… «А вотъ, говорю, хоть и мужикъ, а деньги-то ты у этого мужика ваялъ да еще и ногу поцловалъ.» — «Мн, говоритъ, жрать нечего. Не я цлую, а голодъ. У меня, говоритъ, жена, дти, мать слпая». — Эка штука, отвчаю, мн кабы и жрать нечего было, такъ я бы и то не сталъ этого длать, что ты сейчасъ сдлалъ… вотъ теб и «мужикъ»… А ты дворянинъ, что ли?.. Плюю я на тебя…

И пошелъ отъ него прочь… Только слышу, догоняетъ онъ меня… Сопитъ, какъ запаленная лошадь.

— На, говоритъ, возьми свои деньги назадъ… Стыдно теб, когда-нибудь будетъ… вспомнишь, мерзавецъ, это. — «Что-жъ, говорю, давай. Я ихъ вотъ на землю брошу, а ты поднимешь». — Подлецъ ты, говоритъ, мерзавецъ. Ты самъ поднимешь… — и швырнулъ деньги на землю. — Нагнулся я, поднялъ и говорю:

— «Задаромъ ногу-то, значитъ, поцловалъ». — Засмялся и пошелъ отъ него прочь. Отошелъ шаговъ десять, оглянулся, стоитъ онъ, смотритъ на меня. Остановился я и крикнулъ ему: — «А жена-то съ дтишками все-таки не жрамши будутъ»!… и пошелъ, не оглядываясь… Хорошъ эпизодецъ, а?..

Онъ замолчалъ и посмотрлъ на насъ. Я ничего не сказалъ, а старикъ подумалъ и сказалъ:

— Нашелъ чмъ хвастать… Подлецъ и есть!

— Ну то-то же! Да мало ли, — началъ опять рыжій, — что со мной бывало и что я продлывалъ, пока не попалъ на свою настоящую точку… Я давеча говорилъ вамъ, — обернулся онъ ко мн,- что у меня отецъ строгій былъ, бывшій крпостной… Понятія у него самыя дикія были. Хамъ, однимъ словомъ, съ ногъ до головы, царство ему небесное, не тмъ будь помянутъ. Жилъ я у него лтъ эдакъ до двадцати трехъ и надолъ ему до смерти… Видитъ онъ, что я длать ничего не хочу, а только книжки читаю, да барина изъ себя корчу, прогналъ меня. Говоритъ: «Ступай отъ меня ко всмъ чертямъ. Не стану я тебя держать… Добывай себ хлбъ. Можетъ, узнаешь, какъ люди живутъ, очухаешься». Далъ мн деньжонокъ и того… выставилъ! — «Ищи, говоритъ, мсто. Люди ищутъ, находятъ». — Ну, отправился я въ Москву, кое-какіе знакомые были, просить сталъ. Пріискали мн мсто, въ магазинъ къ купцу одному. Сталъ я жить, приглядываться. И скоро постигъ купца этого! Понравился ему. Полюбилъ онъ меня… Стали у меня деньжонки водиться. Одлся франтомъ, водочку сталъ попивать, мста разныя эдакія узналъ, вошелъ во вкусъ… Прожилъ годъ, совсмъ привыкъ, въ выручку сталъ лазить… Умлъ скрывать. Хозяинъ во мн просто души не чаялъ. — «Честный ты, говоритъ, Мишутка, парень». — Ладно, думаю, честный!… Разъ, помню, у насъ разговоръ былъ… Онъ говоритъ: «Вотъ мн, это ему-то то есть, люди за добро зломъ платятъ. Не одинъ разъ такъ было». А я, понимаете, такое удивленное лицо сдлалъ и спрашиваю: — «Да неужели, Иванъ Петровичъ, такіе люди есть? Господи, да какъ же это за добро зломъ?!» — «А ты, думаешь, какъ? Эхъ ты, говоритъ, Емеля, простота!» и по плечу меня похлопалъ. «Жизни ты, братъ, не знаешь, простъ! Материно молоко на губахъ не обсохло»… Слушаю я его, разиня ротъ. А онъ-то, дурья голова, передо мной распинается. Эхъ ты, думаю, скотина, дуракъ! — Ну, ладно, такъ и жилъ я. Знакомство у меня завелось и, между прочимъ, одна сваха, т. е., собственно говоря, и не сваха, а прямо-таки сводня. Познакомился я съ ней, и вотъ тутъ у меня романъ затялся… Пошло все къ чорту, и свихнулся я. Объ этомъ вотъ я вамъ и разскажу сейчасъ… Хотите?.. Ддъ, хошь, а?..

— Болтай ужъ, коли затялъ! — отозвался старикъ и добавилъ: — ври, Емеля, твоя недля!

— Я. братъ, не вру, а правду говорю. Ну ладно. Слушайте.

Онъ опять слъ, прислонившись спиной къ стн, и заговорилъ

— Есть россійская гадкая поговорка: «деньги не Богъ, а милуютъ больше»… Въ большой мод эта поговорка. Вотъ, соображаясь, такъ сказать, съ этой поговоркой, я и жилъ, т. е. исключительно жилъ для денегъ… выше и лучше ихъ для меня ничего не было… Хорошо-съ. И вотъ, когда у меня такія понятія были, сошелся я съ двушкой, впрочемъ, даже и не съ двушкой, а съ двочкой, ей еще и шестнадцати не было… Сваха-то та, про которую говорилъ, свела меня съ ней… Стоило мн это удовольствіе рублей… ну, десять, т. е. свах въ зубы за хлопоты.

…Помню все это дло въ праздникъ было, на Рождеств, на третій, кажется, день. Былъ я у свахи въ гостяхъ съ товарищемъ; ну, пили, много пили и вдругъ, понимаете, приходитъ эта двушка… все это сводня раньше подстроила. Просилъ я ее. Робкая такая, вижу, двушка… краснетъ… жмется, говорить боится… А хорошенькая, прелесть! Упросилъ я ее посидть съ нами… винца предложилъ… Не хочетъ… приставать сталъ выпить… И сводня говоритъ: «Да выпей, говоритъ, Груня!… Рюмочку-то ужъ авось ничего… Обручъ съ тебя отъ нея не соскочитъ» — «Да я, отвчаетъ, не пила отъ роду.»- «Ну что-жъ такое, а ты выпей, не хорошо ломаться передъ кавалерами».

Послалъ я кухарку за портвейномъ, за виноградомъ, вообще за лакомствомъ… и, понимаете, ухитрился ей въ рюмку портвейну водки влить на половину. Выпила она, выпила потому, что боялась не выпить. — «Какъ же, молъ, вдь просятъ». — Есть такія натуры и среди нашего брата мужчинъ, которые отказаться не могутъ… безхарактерность это, что ли?.. Ну-съ, выпила она и того, готова, опьянла… Много ли ей, цыпленку, надо. Я еще подлилъ… «Чокнемтесь, говорю, за того, кто любитъ кого». Эдакой вдь саврасъ былъ!… Она только смется и розовенькая такая сдлалась — чудо! Выпили еще… Сдлалась она совсмъ готова. Шепчетъ мн сваха въ ухо, какъ злой духъ: — «Теперь ваше дло, не звайте»!… Поднялся я съ дивана и говорю: пойдемъ теперь, Груня, въ манежъ. — «Ахъ, что вы, говоритъ, стыдно». — Надлъ я на нее безо всякихъ разговоровъ пальтишко ея старенькое, взялъ за руку, вывелъ на улицу, нанялъ извозчика и того… въ номера…

Проснулся по утру, гляжу: сидитъ она на кровати, голову руками обхватила и рыдаетъ, волоса у ней, какъ ленъ, растрепались, а тло все такъ ходуномъ и ходитъ. — Объ чемъ ты? — спрашиваю.

Ничего она не отвтила, только затряслась еще шибче да сквозь всхлипыванья, какъ малый ребенокъ, лепечетъ: «Мамочка, мамочка, ахъ, мамочка». — Лежу я, руки подъ голову подложилъ, поглядываю… жду, что будетъ… И вдругъ, понимаете, мн захотлось ее еще больше унизить — «Будетъ теб, говорю, чего ты ревешь-то? Не первый чай разъ?.. Давай-ка выпьемъ! — Посмотрла она на меня… А рожа у меня въ т поры нахальная была: румяная, гладкая… Посмотрла да и говоритъ: — А мн сказывали, что вы добрый!.. — „А чтожъ, злой, что-ли»? — Не честный… за что вы меня обидли? — А ты зачмъ шла, дура? Вотъ позову сюда кого надо, да желтый билетъ и дамъ.

Посмотрла она на меня, помолчала да и говоритъ — ни дать, ни взять, какъ тотъ человкъ на бульвар, которому я трешницу далъ: — «Подлецъ ты! Рыжая твоя морда безстыжая»!.. — А, такъ ты вотъ какъ, говорю, хорошо же! Вотъ я сейчасъ позвоню. Скажу лакею, чтобы призвалъ кого надо.

Взялъ да и позвонилъ. Она какъ заплачетъ! Такъ и упала на подушки… Вошелъ лакей. — «Принеси говорю, водки».

Ушелъ онъ. Подняла она голову, глядитъ на меня. — Зачмъ вы, говоритъ, за водкой послали?..

— А теб какое дло?

— акъ я.

— Молчать! — говорю. Заставлю тебя пить и будешь пить!. А ты, небось, струсила… Думала насчетъ билета.

— Ничего я, отвчаетъ, не струсила, а совстно мн, что съ такимъ человкомъ сошлась.

— Съ какимъ это человкомъ?

— Съ нехорошимъ… У меня мамочка есть… Господи, кабы узнала!..

— Дура, говорю, мы вмст теперь жить станемъ… Я человкъ умный, со мной не пропадешь. Чмъ занимаешься?

— Портниха.

— У хозяйки живешь?

— Да.

— Сколько получаешь?

— Пять.

— А сейчасъ при теб деньги есть?

— Есть.

— Сколько?

— Полтора рубля.

— Давай!

— Зачмъ?

— Давай!… надо… Жалко?

— Это у меня на платокъ.

— Давай!… Надо же за номеръ отдать… Не стану я одинъ платить… За всякую шкуру да плати… Я деньги-то трудомъ добываю, не такъ, какъ ты… затылкомъ наволочки стираешь…

Заплакала она опять. Кошелекъ, однако, достала, вынула изъ него деньги…

— «На, говоритъ, только отпусти меня, Христа ради»!

Онъ замолчалъ и потупился. Лицо его какъ-то потемнло. Онъ сжалъ кулакъ и стукнулъ имъ по койк такъ, что задрожали доски.

— Давно все это было, — заговорилъ онъ, — но какъ вспомню — гадко мн станетъ, точно кто-то по голому тлу щеткой проведетъ… б-ррры!… Ну, ладно… Просится она… Что-жъ, спрашиваю, противенъ я теб?

Молчитъ. Я опять: «противенъ»? Молчитъ. Тутъ лакей вошелъ, принесъ водку. Всталъ я, одлся… налилъ рюмки.

— «Пей! — говорю.

— Не могу!

— Пей, шкура, убью!