Мытарства
Шрифт:
— Да что жъ сказать… мсто надо найти… перестать пьянствовать…
— Мсто! — засмялся онъ. — Гд оно? Какое же мсто, когда у меня, понимаете, подъ этимъ пальтомъ одно только голое тло… рубашки нтъ… Вотъ-съ, извольте взглянуть, коли не врите!
Онъ распахнулъ пальто, и я увидлъ, что тамъ было, дйствительно, только «одно голое тло».
— Куда, скажите, пожалуйста, кром какъ въ адъ, меня въ такомъ вид примутъ, а?..
— Да что же у васъ здсь, въ Москв, нтъ разв никого… ни родныхъ, ни знакомыхъ?..
— Какъ не быть — есть… Да только, чортъ ихъ возьми, подлецовъ: не принимаютъ! Разв это люди!… Когда я жилъ хорошо — принимали… «Такой, сякой»… А вдь я, честное слово, тогда, какъ человкъ, гораздо хуже былъ… Да, плохо, плохо и плохо!… Не знаю, право, что длать… Посовтуйте!… Вы, напримръ, что думаете предпринять, а?..
— Да что предпринять? Хочу вотъ сейчасъ идти въ работный домъ… Можетъ быть, и останусь тамъ. Случайно вчера узналъ, и вотъ, ухватился, какъ утопающій за соломенку.
— Знаете что, — воскликнулъ онъ, выслушавъ меня, — и я пойду съ вами… ей-Богу… а что?.. Вотъ только работать-то я того… нездоровится мн… А, можетъ быть, тамъ есть, такъ сказать, и интеллигентный трудъ, а? вы не знаете? Право, пойду!… Какъ вамъ, право, такая славная идея въ голову пришла и какъ васъ Господь на меня нанесъ… Удивительно!… Давайте-ка, курнемъ на радостяхъ, да и поплывемъ… Хо, хо, хо! Работный домъ, такъ работный домъ… Не всели равно, гд ни издохнуть, а?.. а что?.. «И пусть у гробового входа младая будетъ жизнь играть»… О, хо, хо!… Чортъ ихъ возьми, подлецовъ!
Я далъ ему табаку и бумаги. Онъ сталъ неумло вертть «собачью ножку» и, засмявшись, сказалъ:
— Махорочка!… Махорочку сталъ курить дворянинъ-то потомственный, а? Ха, ха, ха! Прежде у Макея было два лакея, а теперь Макей самъ лакей… О, судьба, судьба!… Но такъ и надо… Такъ. намъ, подлецамъ, и надо… Да сбудется реченное Іереміей пророкомъ, глаголющимъ… и такъ, понимаете дале, и такъ дале… Кабы моя покойница маманъ увидала меня въ такомъ положеніи… Картина бы это была! Помню я, знаете, у моего отца кучеръ былъ. Здоровенный такой мужчина, какъ быкъ. Губы имлъ красныя, феноменально толстыя и слюнявыя. И постоянно онъ, понимаете, махорку сосалъ, вотъ изъ этакой же «собачьей ножки». Разъ пришелъ я, помню, къ нему, мальчишка, въ каретный сарай, а онъ куритъ. — Какой ты, Гурій, табакъ гадкій куришь! — говорю ему. «Нтъ, — говоритъ, — барчукъ, табакъ важный… На-ко, попробуй». Вынимаетъ, понимаете, изъ своихъ слюнявыхъ губъ «цыгарку» и подаетъ мн. Я взялъ… Совстно какъ-то отказаться было. Дымлю!… Вдругъ, понимаете, шасть въ сарай маманъ… Увидала… «Боже мой! что это такое? Какъ ты смлъ, гадкій мужикъ, изъ своихъ отвратительныхъ губъ давать ему курить… Ахъ, ахъ, понимаете, заразится, заразится!» Ну, понятное дло, Гурія этого къ чорту намахали, а меня наказали… А теперь? теперь я у золоторотцевъ выпрашиваю окурки, а то подбираю ихъ гд придется, на бульварахъ… Отлично вдь, а?
Его лицо какъ-то подергивалось, а углы губъ опустились и нервно вздрагивали. Онъ очевидно сдерживалъ душившія его слезы и вдругъ какъ-то неестественно странно не то засмялся, не то заплакалъ и, вскочивъ съ мста, крикнулъ запахивая пальто:
— Идемте въ работный домъ!..
Я подошелъ къ буфету, отдалъ деньги и пошелъ вслдъ за нимъ на улицу.
VII
Подойдя къ Юсуповскому работному дому, мы увидали, что у дверей подъзда стоитъ толпа людей… Было еще рано… Только что стало разсвтать, и дверей еще не отворяли… Мы подошли и смшались съ толпой…
Люди жались и корчились отъ холода, точно такъ-же, какъ у дверей ночлежнаго дома. Да и люди-то были т-же, что и тамъ… Все та же самая «золотая рота», рваная, грязная, голодная и холодная…
Вс ждали нетерпливо открытія дверей, а ихъ почему-то не отворяли… Толпа, между тмъ, все возрастала… То и дло подходили и подбгали новыя лица… Наконецъ, насъ собралось человкъ съ двсти… Глухой ропотъ и шумъ стоялъ въ толп…
— Скоро-ли они тамъ, черти! — слышались ругательства, — замерзнешь здсь!… Имъ хорошо тамъ, въ тепл-то…
Стало совсмъ свтло, а насъ все не пускали… Морозъ, между тмъ, какъ будто усилился… Перезябшіе люди бгали по тротуару и жались другъ къ другу, какъ перепуганныя овцы…
Прохожіе, тепло и нарядно одтые, останавливались по ту сторону переулка и глядли на насъ съ любопытствомъ Да, впрочемъ, зрлище и было занятное: нкоторые изъ насъ выкидывали полуобутыми ногами такія па, что впору заправскому танцмейстеру…
Какая-то толстая барыня, прозжавшая переулкомъ, остановила противъ насъ своего кучера и громко спросила:
— Что это такое?.. Что за люди?..
— Буры! — Крикнулъ ей кто-то изъ толпы — Черти! — добавилъ другой. — У-у-у, какая! — крикнулъ третій, и вдругъ вся толпа закричала:- У-у-у, какая! го, го, го!… Ха, ха, ха! У-у-у, какая!..
Перепугавная барыня ткнула кучера въ спину, и тотъ, тряхнувъ возжами, пустилъ съ мста полной рысью.
— Держи!… Ого, го!… Ха, ха, ха!.. — заорала и загоготала ей вслдъ толпа…
Вскор посл этого маленькаго «развлеченія» долго неотворявшіяся двери, наконецъ, отворились, толпа хлынула было въ нихъ, но швейцаръ не пустилъ.
— Тише, дьяволы! — привтствовалъ онъ насъ. — Входи по череду… Куда васъ чортъ несетъ, обормоты!… У-у-у, окаянные, погибели на васъ нтъ!… Передохли-бы тамъ, на Хив-то… Проходи, что-ли!… Работники!..
Начали входить по череду…
Въ передней, налво у окна, сидлъ за столомъ писарь. Передъ нимъ лежала груда «длъ» въ блыхъ оберткахъ… Онъ разбиралъ и готовилъ ихъ по номерамъ…
Прямо, отъ входной съ улицы парадной двери, вела на верхъ широкая лстница, а направо была открыта дверь въ небольшую, проходную, съ однимъ окномъ, не то пріемную, не то какую-то старинную лакейскую комнату… Насъ всхъ, какъ барановъ или какъ маленькихъ поросятъ въ садокъ, загнали въ эту комнату… Тснота и давка сдлалась ужасная… Нельзя было вытащить руки, повернуться. Меня и моего пріятеля «дворянина» прижали къ стн такъ, что намъ трудно стало дышать…
На стн, на видномъ мст, висла бумажка съ надписью: «Курить воспрещается»… Но на это не обращали вниманія и задымили со всхъ концовъ… Вскор сдлалось жарко и душно, какъ въ бан… Швейцаръ нсколько разъ просовывалъ въ дверь свою бритую свирпую физіономію и оралъ, что позоветъ городового и выведетъ вонъ тхъ, кто куритъ, но, въ конц концовъ, кто-то изъ заднихъ рядовъ пустилъ въ него оторванной отъ опорка подошвой, и это его какъ будто успокоило…
Такъ пришлось стоять часа два… Ноги начали ныть… Голова шла кругомъ… Нкоторые не выдержали и, опустившись, присли кое-какъ на полъ… Но сидть на полу было еще хуже, потому что давили и толкали стоявшіе… А разъ уже слъ, то подняться и встать на ноги не было никакой возможности…
Двери въ передней давно уже заперли и не стали пускать новыхъ людей, а насъ все держали въ неизвстности. Безконечно долго длилось это ожиданіе, пока, наконецъ, намъ приказано было выходить по одному въ переднюю, къ сидвшему за столомъ писарю.
Дошелъ чередъ и до меня, я подошелъ къ столу.
— Паспортъ есть? — спросилъ писарь.
— Есть.
— Фамилія?
Я сказалъ.
— Имя?
Сказалъ и имя.
— Званіе?
— Мщанинъ.
— Лтъ?
— Тридцать.
— Давай паспортъ!
Я отдалъ паспортъ и, сдлавъ налво кругомъ, хотлъ было встать тутъ-же въ передней, но швейцаръ не допустилъ этого безпорядка…
— Проходи! — крикнулъ онъ, указывая рукой туда, откуда я вышелъ, т. е. опять въ туже набитую людьми комнату. — Живо!..
Въ комнат этой стало еще хуже… Люди толкались и лзли другъ на друга, ругаясь и крича… Въ дверяхъ происходила давка… Т, которые не записались, лзли въ переднюю, а имъ навстрчу пробивались обратно т, которые записались… Получалась какая-то дикая картина напраснаго мученья. Въ комнат стоялъ дымъ коромысломъ… Записавшіеся искали мстечка, гд бы приткнуться, а ихъ, въ свою очередь, давили т, которымъ нужно было еще записываться… Послдніе боялись опоздать. Страшныя лица, потныя, блдныя, красныя, съ вытаращенными безсмысленно глазами, мы казались выходцами съ того свта… Процедура записыванья и отбиранья паспортовъ, у кого они были, длилась безконечно долго. Но, наконецъ, благодареніе Богу, кончилась и она. Всхъ насъ оказалось 147 человкъ…