Чтение онлайн

Чернорабочіе — не то, что слесаря, столяры и вообще мастеровой людъ… Этимъ, такъ или иначе, всегда есть дло; чернорабочимъ же надо ждать, пока потребуется партія куда-нибудь на желзную дорогу, на свалку или еще куда… За неимніемъ же работы — приходится сидть у моря и ждать погоды…

Въ столовой скопляется въ такое время по нскольку сотъ человкъ… Люди, какъ тни, съ унылыми лицами ходятъ, толкутся, курятъ, ругаются и ждутъ съ нетерпніемъ съ утра — обда, а съ обда — ужина…

Длать было нечего… Пришлось возвратиться снова въ столовую… Чай отпили… Народу скопилось такое множество, что не было свободнаго мстечка ссть… Т-же, кому удалось приткнуться гд нибудь, покидали свои мста только въ крайнихъ случаяхъ… Столовая гудла человческими голосами, точно лсъ въ бурю или громадный котелъ, который гудитъ и бурлитъ, закипая…

Какая-то гадкая смсь изъ дыма, копоти, сырости, людского пота и испареній стояла въ воздух… Лица, худыя и полныя, блдныя и красныя, старыя и молодыя, мелькали передъ глазами, какъ мелькаютъ деревья, столбы, поля, деревнюшки, когда смотришь изъ окна вагона во время быстраго хода позда…

Сосредоточиться, остановить вниманіе на какомъ-нибудь одномъ лиц не было никакой возможности…

Разговоры окружающихъ меня людей, когда я нсколько свыкся съ шумомъ и сталъ прислушиваться къ нимъ, велись по большей части на одну тему… Тема эта: — какъ пропился, какъ заработаю, куплю пиджакъ, брюки, найду мсто… Или же: какъ и гд забрала полиція, какъ «стрлялъ», какъ жилъ на Хив, какъ воровалъ…

Одинъ сденькій, маленькаго роста старичокъ, на голов у котораго была надта порыжвшая съ широкими полями шляпа, привлекъ мое вниманіе своимъ чрезвычайно симпатичнымъ лицомъ… Я подошелъ къ нему, и мы мало-по-малу разговорились… Онъ сидлъ въ уголк, не, выступ окна, у самой двери и добродушно поглядывалъ съ улыбкой на толпу сновавшихъ мимо людей, покуривая коротенькую трубочку-носогрйку.

Изъ его словъ оказалось, что онъ попалъ черезъ полицію за прошеніе милостыни и сидитъ здсь третій мсяцъ, а когда выпустятъ — не знаетъ…

— Плохо здсь, — жаловался онъ мн:- порядку нтъ, работы нтъ… вша подомъ стъ… въ тюрьм много лучше…

— А ты былъ?

— Эвося! ты спроси: гд я не былъ?..

— Чмъ же тамъ лучше?

— Въ тюрьм-то?.. Въ тюрьм, я теб прямо, какъ передъ Истиннымъ, скажу, для нашего брата, что въ раю пресвтломъ…

— Да, ну! — воскликнулъ я, удивленный этимъ сравненіемъ…

— Вотъ те и ну… Не нукай, не запрегъ… Врно теб сказываю… Ты слушай: перво на перво чистота… спокойствіе, порядокъ… Умирать не надо!… А главная причина — харчъ: шь, пока брюхо не разопретъ…

— Плохо же теб, должно быть, жилось на свт, - сказалъ я, глядя на его морщинистое, удивительно симпатичное лицо, — коли ты лучше тюрьмы ничего не находишь…

— Всего бывало, — отвтилъ онъ, улыбаясь, — жилъ и жизнь изжилъ… Теперича мн три тесницы да поверхъ крышку, бол ничего и не надо!… Такъ-то, землячокъ!… На-ка-сь, курни… Чай, табачишку-то нту?..

Въ окнахъ начало свтлть… Пришелъ ламповщикъ съ двумя привязанными къ боку на веревк «ершами» и задулъ лампы… Въ столовой сдлался полумракъ… Гулъ голосовъ какъ будто нсколько стихъ… Люди, сидвшіе на скамейкахъ за столами, спали, положа на нихъ головы… Не имвшіе мстъ, — а такихъ было большинство, — топтались въ этой полутьм, какъ напуганное стадо овецъ…

Стало совсмъ свтло… День начинался ведренный, морозный. Солнечный ослпительно яркій свтъ проникъ всюду, и при этомъ освщеніи картина получилась еще печальне… Вся нагота, грязь, рвань, выплыли на свтъ, въ настоящемъ своемъ вид, застланныя только дымомъ махорки…

Я нигд не видывалъ, чтобы такъ много и жадно курили, какъ здсь… Къ обмусленному, жгущему уже губы, брошенному на полъ окурку бросалось нсколько человкъ разомъ, стараясь завладть имъ и хоть какъ-нибудь, рискуя обжечь губы, затянуться, или, какъ здсь говорили, «хватить» разочекъ…

Особенно запомнился мн одинъ чахоточный: желтый, высокій и худой, какъ скелетъ. Обернувшись лицомъ въ уголъ, онъ жадно глоталъ, втягивая щеки, табачный дымъ… Глотнетъ разъ-другой, боязливо обернется, посмотритъ кругомъ, какъ затравленный волкъ, идіотскими мутными глазами и опять, обернувшись въ уголъ, жадно и часто начинаетъ глотать!… что-то до того отталкивающее, страшное и вмст жалкое было въ фигур этого согнувшагося, чахоточнаго человка, что я до сей поры не могу забыть его… Фигура эта такъ и стоитъ у меня передъ глазами, какъ живая, во всей своей отталкивающе ужасной нагот!..

Время шло безконечно медленно… Отъ непрестаннаго гула и шума кружилась голова… Тло чесалось и горло, какъ въ огн… Изъ шерсти полушубка на чистую холщевую рубаху выползли наскомыя въ такомъ множеств, что я струсилъ, зная, что избавиться отъ нихъ нтъ никакой возможности…

— Что, землячокъ, это, видать, не у жонки на печк,- сказалъ, улыбаясь, какой-то мужикъ, чернобородый, какъ жукъ. — Такъ намъ и надо!… За дло!… Часъ мы себя тшимъ, а годъ чешемъ… Такъ-то!… Да, братъ, ихъ въ этой самой шерсти-то можетъ сила… лопатой греби!… Самъ посуди, какъ не быть то: я поношу — оставлю, ты поносишь — оставишь, такъ оно колесо и идетъ… Кабы ихъ, полушубки-то, прожаривать, ну тогда дло десятое… а то ему износу нтъ!… Разорвалъ ты примрно… Клокъ выдралъ… Сичасъ на этотъ самый клокъ заплату приляпаютъ… Готово дло!… Такъ заплату на заплату и сажаютъ… Въ Москв вонъ, когда на работу идешь, все новое даютъ: полушубокъ, валенки, рукавицы… Неловко тамъ-то: господа ходятъ, начальство… Ну, а здсь нашего брата замстъ собакъ почитаютъ.

— Ох-хо-хо, — продолжалъ онъ печально, — горе наше насъ сюда гонитъ, а главная причина — слабость къ винному длу… Я вотъ кузнецъ… На вол-то каки деньги заколачивалъ, а тутъ вотъ пятыя сутки безъ дловъ и уйти нельзя: до гашника пропился… Бить насъ надо, кнутомъ жучить, чтобы помнили… Да!..

Онъ вдругъ остановился, послушалъ и сказалъ:

— Никакъ запли?. Такъ и есть! Вечоръ тутъ двое какихъ-то стрюцкихъ, должно изъ лягавыхъ, важно пли… Надо полагать, это опять они?.. Пойдемъ, послушаемъ.

Народъ, какъ волна, хлынулъ въ другое отдленіе столовой, откуда доносилось пніе. Мы тоже прошли туда, въ самый дальній уголъ, около стны. Народъ сплошной массой окружалъ это мсто… Черезъ головы толпы я увидалъ сидвшихъ на скамейк двухъ какихъ-то субъектовъ…

Одинъ былъ пожилой, худощавый, съ длинными волосами, съ горбатымъ носомъ. Другой — совсмъ еще молодой, почти мальчикъ, блокурый и румяный, съ круглыми на выкат глазами.

Пропвъ что-то не громко, какъ будто налаживаясь, они замолчали, посмотрли на толпу, перешепнулись о чемъ-то и вдругъ, какъ-то сразу, старшій махнулъ рукой и заплъ могучимъ и чистымъ басомъ. Къ нему сейчасъ же присталъ молодой съ своимъ теноромъ и полились чистые, тоскливые, такъ и рзанувшія по сердцу слова неизвстно кмъ сочиненной псни:

Казалось, что эти рыдающіе звуки шли не изъ темнаго угла столовой, а падали откуда-то сверху отчаяннымъ дождемъ слезъ. Какъ будто невдомая болзненно-жуткая скорбь перенесла въ эту столовую всю тоску и горе забитаго, обездоленнаго люда…