Чтение онлайн

Данн вел игру не ради денег — их у него и так, по-видимому, хватало, а каждый год он получал еще больше, будучи крупным акционером фирмы, которая, однако, к его семье никакого отношения не имела. Почему, собственно, Данн искал политической власти, хотя уже обладал изрядным состоянием, Морган не знал, но был убеждо , что люди в подавляющем большинстве жаждут власти в той или иной ее форме и либо не сомневаются, что сумеют устоять перед ее роковой отравой, либо верят, что заслуживают всех приносимых ею привилегий. Но Морган не мог понять, относится ли Данн к первому типу, ко второму, ни к какому или же сочетает в себе все эти типы разом. И он не знал, что Данн думает о самом себе. Однако Данн был отличным организатором, столь богатым и столь умным, что не воровал, и, кстати, умел думать самостоятельно — три качества, согласно опыту Моргана, крайне редкие в политическом мире, а потому он не мог их не ценить.

В кафе вошел Мэтт Грант, увидел их, помедлил в нерешимости, а потом направился к их столику. Они с Данном заговорили в холодном, спокойном тоне, но когда Морган предложил Гранту присесть, тот показал ему папку с бумагами и, объяснив, что ему надо кое-чем заняться, уселся в стороне.

— Одного у Ханта Андерсона не отнимешь,— сказал Данн.— Его люди верны ему по-настоящему.

— Я к их числу не принадлежал.

— Да, при его жизни. Но зачем вам противиться себе теперь?

— Может, вы и правы,— сказал Морган, когда они заказали завтрак. — Иногда, мне думается, человек не в силах сохранять нейтральность.

— Нейтральность? — Данн отхлебнул кофе, словно прополаскивая рот после этого слова.— Вы, журналисты, говорите о нейтральности так, словно это какое-то благородство. Или честь. Чушь собачья. Нейтральных людей не бывает.

— Неужели вы не чувствуете, как это притягательно, Данн? Беспристрастность. Что-то олимпийское, исполненное строгой красоты.

Данн принадлежал к тем немногим знакомым Моргану политикам — да и просто знакомым (в их числе был и Андерсон),— с кем он мог говорить, оперируя отвлеченными понятиями, чей ум не был ни ограничен, ни тупо сосредоточен на конкретных вопросах и действиях.

— Это я понимаю,— сказал Данн, уставившись на него зелеными стеклами.— Стоять над схваткой, потому что ты слишком для нее благороден. Нейтральность как чистота духа. Но о чем вы, собственно, толкуете? Уж не о том ли,что причины данной схватки недостойны вашего олимпийского внимания? Или о том, что сражаться, становиться на чью-то сторону, делать выбор — все это ниже вашего достоинства независимо от причин?

— «Должен ли был Джон Мильтон спрягать греческие глаголы в тиши своей библиотеки, когда под угрозой была свобода англичан?» Андерсон часто это повторял. Он верил, что сражаться необходимо, во всяком случае верил, пока не… Ну а я временами попросту не верю, что, сражаясь, можно чего-то добиться.

— Так какая же это нейтральность? — сказал Данн.— Это бегство, а может быть, даже равнодушие. А нейтральность — это верх высокомерия.

— Вот именно. Потому-то я и говорил о притягательности. Притягательна мысль, что это все не для нас — вся эта кровь, пот, слезы, что они для тех, кто помельче, кто ковыряется в грязи.

— Вот как вы смотрите на жизнь? Эдак вы действительно возносите себя над схваткой.

Морган поспешил укрыться под своей личиной — Данн подобрался слишком близко. Настолько уж он Данна не знал. Ничего похожего на дружбу между ними никогда не было. Одно дело — разговаривать с Данном на отвлеченные темы, и совсем другое — поделиться с ним или с кем-нибудь другим частицей себя в сугубо личном плане. Он внутренне поежился, вспомнив рыжую стюардессу.

Но внешне только пожал плечами:

— Я всего-навсего репортер. Привилегированный зритель.

Зеленые очки Данна вдруг словно вспыхнули. Его палец рассек воздух перед самым лицом Моргана и сразу исчез.

— Зрители интересуются зрелищами. В этом нет никакого бегства и ровно ничего олимпийского.

Морган почему-то рассердился, но, прежде чем он успел сказать хоть слово, официантка принесла небрежно вываленную на тарелку бледную яичницу, дряблую грудинку, сомнительного вида домашние лепешки — твердые снаружи и сырые внутри, а также желтоватую овсянку с застывшей бурой лужицей посредине.

— Черт,— сказал Данн.— Да, теперь я вижу, что мы на Юге.

Морган усмехнулся и подставил чашку официантке, чтобы она налила ему кофе.

— Вы, янки, так и будете до скончания века расплачиваться за свою победу.

— Пожалуй. Но вот что… я незнаком со здешним губернатором. Кому он может передать место Андерсона?

— Я еще не видел газет и прогнозов строить не берусь. Но ведь со смерти Ханта еще и суток не прошло.

О надеждах Гранта упоминать не стоит, решил Морган. Это уж дело самого Мэтта.

— Как будто вы не знаете, что телефон в губернаторском кабинете начал трезвонить, когда со смерти Ханта еще и минуты не прошло.

Расковыривая содержимое своих тарелок в поисках маломальски съедобных крох, они заговорили о политике. Морган спросил Данна, что он думает о назначении Хинмена.

Данн поморщился.

— Я никогда не был о Хинмене особенно высокого мнения. И вашего друга Андерсона я не поддержал совсем не поэтому.— Данн был непроницаем, как зеленые стекла его очков.— Бедой Хинмена, во всяком случае в те дни, был его гонор. Если бы он не пошел напролом в скандале с сезонниками, не попытался выставить Андерсона дураком, безответственным мальчишкой, то, возможно, остался бы цел и невредим. Но ему непременно надо было с пеной у рта ввязываться в бой, выиграть который он не мог. Сказать по правде, как вспомнишь все это, становится как-то неприятно при мысли об этих невидимках, которые поступают под его начало. А ведь в мире столько безбожных атеистическо-коммунистических правительств! Но конечно, сейчас все обстоит не совсем так, как в годы холодной войны, верно?

— Если на то пошло,— сказал Морган,— все настолько изменилось, что… конечно, я знаю, живым легко говорить!.. но в некоторых отношениях даже хорошо, что Хант умер. Жить за бортом — это черт знает как жестоко. А тут еще эта прошлогодняя комедия с перевыборами, когда он сохранил свое место в сенате только потому, что, помимо него, не могли никого сыскать, кроме всякой сволочи. По-моему, он понимал, что выброшен за борт, и останься он или уйди, никакой разницы не было бы все равно. Вот почему последний год был самым тяжелым. Хант никогда на свой счет не заблуждался.

Данн отодвинул тарелку.

— С этим я согласиться не могу.

И Морган подумал: вдруг Данн не замолчит, вдруг, наконец, расскажет — теперь, когда Андерсон умер,— что же все-таки произошло на том съезде. Но тут к их столику, многозначительно ухмыляясь Моргану, подошел Гласс. Пластырь на его лбу выглядел словно издевательски прищуренный третий глаз.

— Ну и как, сердцеед, настоящие?

— Что — настоящие?

Гласс — это скверно, с тоской подумал Морган. Гласс, наглый, циничный, презирающий все нравственные ценности, теперь, когда ему сунули в рот палец, будет преследовать его с неотвратимостью самой жизни.

— Да груди у рыжей! Как будто сами не понимаете.

Морган неохотно познакомил его с Данном и буркнул полуправду, зная, что Гласс ему не поверит:

— Я ж говорил, что рыжая мертвецки пьяна. Она на ногах не держалась.

Гласс без приглашения подсел к их столику, ухмыльнулся и подмигнул Данну, ткнув большим пальцем в сторону Моргана.

— Такой рубака, что не поверите. Вы не смотрите на его невинное личико. К тому же пьет, как лошадь, и при этом ни в одном глазу.

По лицу Данпа ничего нельзя было прочесть. Зеленые стекла уставились на Гласса.