Чтение онлайн

Осенью эти клубы начали устраивать обеды по двадцать пять долларов за место — им хотелось привлечь не финансовых тузов, что ходят только на обеды по сотне долларов, и ничем, кроме шницеля, там не угощали. Это все Кэти придумала, а не Хант. Публика на эти обеды валом валила, и денег они собрали много, но главное — популярность Ханта укрепилась еще более, его подавали как защитника простых людей, который выступает против крупных дельцов. И вдруг, в один прекрасный день, у всех открылись глаза: ведь Хант Андерсон обскакал своих соперников и оказался далеко впереди, хотя официально ничего такого не сообщалось и как это произошло, никто не заметил. А ведь еще и трех лет, заметьте, не исполнилось с тех пор, как его избрали в сенат.

Морган сказал:

— Обскакать-то он обскакал, да ведь настоящие соперники тогда еще и не стартовали.

— Вы несправедливы,— сказал Данн.— Так оно и было, но все же вы несправедливы. Андерсон сколачивал политический капитал. Я это уже тогда видел. Матерые политиканы его не поддерживали, но противопоставить ему было некого. Я сам сказал об этом президенту. А другие твердили, что если он не выпустит своего кандидата, тягаться с Хантом Андерсоном будет трудно.

— Да,— сказал Мэтт,— так оно и было. То же самое повторял нам Хант, когда являлся в сенат сравнительно надолго и мог рассказать, как обстоят дела. Все остальные претенденты пока не вступали в игру, ждали, когда президент сделает свой выбор, и каждый надеялся, что выбор этот падет на него.

— Ну уж меня-то он не назовет, мне этот позор не грозит,— похвалялся Хант. Его самоуверенности в те дни хватило бы на десятерых.— Даже если бы сам старый маразматик вдруг такое надумал, другие старые маразматики нипочем его не поддержат, а прихвостни Хинмена в знак протеста вообще выйдут из партии. Присовокупите сюда еще то обстоятельство, что после работы нашей подкомиссии и прошлогодних выборов я самый популярный из всех возможных претендентов, и вот вам самые страшные враги — партийные лидеры с их всевластием. Сын Старого Зубра одолел их у себя на родине и выстоял в деле Хинмена. Я — избранник народа, но лидеры выставят другого кандидата и будут навязывать его народу, а нам это будет только на руку, вот увидите.

Лично я вовсе не был в восторге от того, что все сильные мира сего ополчились против Ханта, и, конечно же, я оказался прав. Но, провалиться мне на месте, когда президент наконец начал действовать, он поступил в точности, как предсказывал Хант. До первичных выборов оставалось около месяца или, может быть, чуть побольше. Кажется, около двух месяцев. Джо Бингем уже начал подготавливать почву на Юге, перспектив у него, разумеется, не было никаких, по после Хинмена образовалась пустота, и он надеялся ее заполнить. Вместе с другими партийными деятелями с Юга он принялся сманивать южные делегации — все, кроме нашей,— на свою сторону, чтоб они поддержали его на предвыборном съезде. Понятное дело, южные делегаты в большинстве своем не очень-то благоволили к Ханту, и даже с нашей собственной делегацией у нас начались трения, когда Хант начал укреплять свои позиции в стане борцов за гражданские права и среди негритянского населения больших городов. Ну, и конечно, Джо Бингем стал думать, чем, мол, черт не шутит, может, у него и впрямь дело выгорит. Уж это как водится.

Забавно, до чего Ханта бесила возня, которую затеял Джо Бингем. Хант хотел, чтоб за него была вся страна, а тут оказывается, что Юг против. Именно Юг! Этого он никак не мог стерпеть. «Я южанин,— твердил он,— южанин до мозга костей, а Джо Бингем просто самозванец». Как это ни глупо, Хант не допускал и мысли, что Юг ополчился против него из-за его отношения к неграм, а тут еще Джо Бингем стал ему поперек дороги, только родной штат Ханта волей-неволей должен был его поддерживать.

Джо был человек напористый и быстро склонил все южные делегации на свою сторону, и, сами понимаете, президенту пришлось на что-то решаться. После того как Хинмен вышел из игры, Старику уже нельзя было оставаться в стороне, потому что если кто и мог отбить у Джо Бингема южных делегатов, не заплатив при этом высокой цены, то уж, во всяком случае, не Андерсон, а только сам президент. На Юге Старика, может, и не очень жаловали, но все же он был издавна связан кое с кем из тамошних партийных деятелей и, надо отдать ему должное, великолепно знал все правила игры. Так что обойти его было никак нельзя, и очень скоро вы, газетчики, принялись наперебой твердить, что, дескать, все ждут, когда же президент наконец скажет свое слово. Вы-то знаете, как это бывает: несколько крупных обозревателей что-то настрочат, и тут же вся пишущая братия кидается вопить об этом, кто во что горазд, и, конечно, даже те, кому на политику было, мягко говоря, наплевать, начали любопытствовать, как же все-таки намерен поступить президент. Откровенно говоря, я убежден, что в доброй половине всех людских бед повинны ваши окаянные газеты. Но лично против вас я ничего не имею, в этом вы, надеюсь, не сомневаетесь.

И вот на одной из пресс-конференций, которая проходила зимой, месяца за полтора до первичных выборов в этом штате, встает какой-то придурковатый репортеришка и спрашивает у президента напрямик — дескать, чью кандидатуру вы собираетесь поддерживать? Старик только усмехнулся и говорит, что, мол, в партии много выдающихся деятелей — произнес он это весьма многозначительно,— которые, по его мнению, достойны занять место президента. Но репортеришка не отстает: вот, например, сенатор Андерсон очень активный деятель партии, включил ли его президент в число достойных? Старик опять усмехается и говорит, что в это число он включил многих сенаторов. А нельзя ли назвать хоть некоторых? Но Старик по-прежнему увиливает, не называет ни одного имени, к которому можно было бы отнестись всерьез, а потом вдруг встает какой-то умник и спрашивает: «Скажите, господин президент, а вице-президент в ваш список входит?»

— Это они разыграли как по нотам,— сказал Морган.— Я тоже был там, а подонкам, которые задавали вопросы, было заранее заплачено. Что может быть паскудней журналиста, который соглашается ломать подобную комедию.

— Увы, таких хватает,— сказал Мэтт.— Ну так вот, президент ему сразу же отвечает, что вице-президент не только в числе достойнейших, но занимает там первое место, и тут уж, сами понимаете, репортеры вскочили со стульев и сломя голову помчались к телефонам. Но не успели они сообщить все это в свои редакции, как поднимается вице-президент и говорит все, что в таких случаях положено: дескать, он совсем к этому не стремится, у него и в мыслях не было выставлять свою кандидатуру, но раз партия оказывает ему доверие, он, конечно, будет счастлив служить великому американскому народу, не пощадит сил и знаний, ну и так далее и тому подобное.

Так во мгновение ока все перевернулось: главным претендентом стал уже не Хант, а вице-президент, который немедленно отправился в поездку по стране, привлекая толпы народу. Более популярного кандидата трудно было найти, и я погрешу против правды, если утаю от вас, что даже Хант пал духом.

— Да, вице-президент был очень популярен,— сказал Дани,— но я ни на минуту не допускал мысли, что президент действительно остановил свой выбор на нем, да и никто из наших лидеров на этот счет не заблуждался. Старик просто хотел выиграть время, пока не найдет настоящего кандидата, мне это было совершенно ясно. Кстати, вы когда-нибудь задумывались над тем, почему, собственно, вице-президент был так популярен? Да потому, что все те шестьдесят девять лет, что он прожил на свете, он был своим в доску, славным малым, милейшим человеком и никогда ни с кем не ссорился. Ему, наверное, легче было взобраться на телеграфный столб, чем без околичностей ответить на чей-то прямой вопрос. И это у него вовсе не дипломатия: просто он был на редкость добрый и мягкий человек, один из немногих, кого я знал, может быть, даже единственный; он понимал, что правда колет глаза, и потому избегал ее говорить. Людей он любил и хотел, чтоб его тоже любили, и эта любовь проложила ему путь к вершине власти. Однако никакие возможности не безграничны, рано или поздно популярности приходит конец, то ли в Белом доме, то ли еще раньше. Губернатор, сенатор, даже вице-президент — еще куда ни шло, но стать президентом? Этого партийные лидеры стерпеть не могли.

— Вы-то, может, и мысли такой не допускали,— сказал Мэтт,— вам он, может, и не казался стоящим претендентом, но мы приняли его всерьез.

Первая же баллотировка показала, какой у него огромный перевес по сравнению с нами, и я сказал Ханту: ну все, кажется, ваша песенка спета. Он тоже так думал, мне это было ясно, и все же убеждал меня, что первая баллотировка — это еще не выборы. Оно, конечно, верно, но все равно он был сильно обескуражен, я ведь его видел насквозь.

После той пресс-конференции, когда Старик ввел в игру вице-президента, Хант стал яснее себе представлять, на что они способны и какой силой обладают. Самоуверенности у него поубавилось, и наконец-то он начал осознавать, что путь предстоит долгий и нелегкий, ох какой нелегкий. Скажу вам откровенно, только пусть это останется между нами: мне кажется, он бросил бы все это, если б в то время не умерла его дочка. А когда это несчастье случилось, ему обязательно нужно было чем-то заниматься, да и Кэти тоже. Для них это было такое горе…

Нет, ничего-то ты не понимаешь, с горечью подумал Морган, совсем не в этом дело. Потому-то она так скоро тебя и бросила, потому-то тебе никогда не стать настоящим рассказчиком, хотя ты держишь в памяти все события, все мелочи, но что за ними стоит, тебе невдомек. И политическая лихорадка, как называл это Зеб Ванс, тоже тут ни при чем. То бишь, конечно, она была очень даже при чем — слишком долго Ханта Андерсона баловала судьба, и он вдруг решил, что для него нет преград, и замахнулся на самое высокое, что, по его мнению, доступно человеку. Но это было еще не все.

Во-первых, была Кэти. Мэтт, может быть, и не догадывался, но Морган знал, что Кэти наконец-то стала дружно жить с Хантом, чего никогда не было до расследования и никогда уже не будет после выборной кампании. Она тоже верила в его звезду и все время звала вперед и вперед, словно была его администратором, режиссером, наставником. Она отвадила его от бутылки и посадила на диету, так что он сбросил почти пятнадцать фунтов весу, заставляла ходить по воскресеньям в церковь и грозила изувечить, если он осмелится взглянуть на какую-нибудь особу женского пола или в пустой комнате крепко выругается.