Чтение онлайн

Ли Хунчжан, как это чувствовал Сергей Юльевич, внутренне соглашался с ним, но, набивая себе цену, ставил различные препятствия. Он вел себя как дама, твердящая нет и нет и нет, но идущая на уступку за уступкой. Сергей Юльевич усилил нажим и понял, что китайский гость почти сломлен. Но тут Ли Хунчжан захотел убедиться, что этого желает не только министр финансов, но и сам российский император. Сергей Юльевич обратился к государю с просьбой принять Ли Хунчжана, что тот и сделал, почти частным образом; в газетах, во всяком случае, ничего об этом не сообщалось. Перед коронацией, но еще в Петербурге, в Царскосельском дворце был назначен по какому-то поводу выход государя. Принося поздравления, что по протоколу совершается поочередно, Сергей Юльевич подошел к Его Высочеству, и он шепотом сказал:

— Ли Хунчжан у меня был и я ему сказал.

Тогда и начал Сергей Юльевич прощупывать, как воспримет Ли Хунчжан его предложение не только провести железную дорогу из Забайкалья до Владивостока по Маньчжурии, но и сделать ответвление к одному из портов Желтого моря. Ведь России нужна незамерзающая бухта для угольной станции в Желтом море, где русская эскадра не была бы ограничена льдами. Тем более что после ультиматума Японии, отводить флот на уже ставшую традиционной зимнюю стоянку в Нагасаки нам стало затруднительно. Недаром же мы в последнюю зиму, с согласия Китая, направили Тихоокеанскую эскадру в порт Цзяо-чжоу{67} в Шаньдуне. Но здесь Сергей Юльевич почувствовал, что Ли Хунчжан ему не уступает. Да, он улыбался, кивал, принимал позу раздумывающего Будды, громким щебетом вызывал из соседней комнаты слуг с кальяном, и даже, после многих его резонов, соглашался на такую дорогу, но с узкой, европейской колеей. Сергея Юльевича это никак не устраивало.

Конечно, можно сделать широкую насыпь и в случае необходимости быстро перешить полотно под русскую колею, но ему нужно было официальное разрешение, концессия, выданная под русскую колею, иначе получится, что мы построим железную дорогу для широкого проникновения в Маньчжурию европейцев… Ли Хунчжан, однако, был непоколебим и никак не шел навстречу.

И еще Ли Хунчжан оказался неуступчивым в одном вопросе. Сергей Юльевич настаивал, чтобы Маньчжурскую магистраль строили как русскую казенную, государственную; он же, напротив, желал построить ее, при нашем финансировании, как китайскую. Или за деньги американца Буша. Тот уже предлагал создать международный синдикат. Но в этом случае Россия ничего не выиграет. Напротив, это был бы острый нож в наше сибирское брюхо. Дорога же, с нашей, русской колеей, нами построенная и управляемая, с русским оборудованием, подвижным составом, локомотивами, с русским персоналом, да с отменой порто-франко во Владивостоке, только за счет сбора ввозных и вывозных пошлин окупилась бы в десятилетие. Уж не говоря о политическом и военном аспектах. Да ведь построй мы ветви к Желтому морю, к Пекину, к корейской границе, мы же станем контролировать практически весь Северный Китай. Да что Китай, весь Дальний Восток! Но Ли Хунчжан ни в какую. Что же, дело шло к естественному в таких случая финалу — взятке. Пришлось пообещать Ли Хунчжану — пообещать! — правда, об обмане и речи не могло быть, три миллиона рублей. Только после этого китаец согласился на русскую компанию, и опять же, лишь частную. Договорились, что концессия будет выдана Русско- Китайскому банку, а уже он, в свою очередь, создаст железнодорожное общество для строительства дороги. Первый миллион обещано было передать Ли Хунчжану после издания китайским императором указа о предоставлении Русско-Китайскому банку концессии и документа, устанавливающего главные основания концессии. Второй миллион обещано было вручить после окончательного подписания концессии и утверждения точного направления линии. И третий — после окончания строительства дороги. Протокол с обязательством о взятке подписали члены правления Русско-Китайского банка директор канцелярии Министерства финансов тайный советник Романов, банкир Ротштейн, зять Ротшильда, и камергер, новоиспеченный редактор и издатель «Санкт-Петербургских ведомостей» князь Эспер Ухтомский — как доверенное лицо императора Николая.

А поводом для получения концессии на строительство трансманьчжурской железной дороги должен стать русско-китайский оборонительный договор. Против Японии!

Вечером 17 мая, после парадного спектакля в Большом театре, закончившегося балетом «Прелестная жемчужина», царская чета, благосклонно простившись со всеми, присутствовавшими в театре, отправилась отдыхать в Петровский дворец, пригласив на ужин ближайшее окружение и некоторых министров, чтобы решить срочные государственные вопросы.

Народу было немного: император с супругой, великие князья с женами, Сергей Юльевич, начальник дворцовой охраны Гессе, обер-церемониймейстер двора фон дер Пален, министр двора Воронцов-Дашков, министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский, министр путей князь Хилков и кто-то еще. Да, и эта последняя знаменитость, приблудный французик Папюс — не то чревовещатель, не то алхимик, маг и волшебник, словом, какой-то колбасник или зеленщик, наплёвший где-то, что обладает способностями телепатической связи с потусторонними силами и поэтому пригретый черногорками. Неведомо почему настроение и царской четы и гостей было тревожно-подавленным, изредка возбуждаемое истеричными попытками черногорок — Анастасии и Милицы — супруг великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича, разрядить обстановку. Принялись было обсуждать последний номер журнала оккультных наук «Изида», популярнейшего в их среде и почти целиком посвященного мадам Блавацкой, наплели о ней столько вздора, что Сергей Юльевич вынужден был вмешаться.

— Я имею честь состоять с ней в родстве, — начал он, и все присутствующие, заинтересовавшись, замолчали. Общий, так сказать, гвалт стих.

— У моего деда по матери, Андрея Фадеева, члена главного управления наместника Кавказского, было три дочери и один сын. Старшая дочь, довольно известная писательница времен Белинского, издававшая свои произведения под псевдонимом «Зинаида Р.», была замужем за подполковником Ганом. Вторая дочь была моя мать. Третья дочь осталась в девицах и сейчас живет в Одессе. Сын — сейчас генерал Фадеев — служит на Кавказе. Так вот, у моей тетушки «Зинаиды Р.» были две дочери и сын. И старшая дочь, а мне она, стало быть, приходится двоюродной сестрой, и есть мадам Блавацкая.

Великие князья, не чаявшие перебраться в соседнюю комнату, где мужчин ждали батареи бутылок, сигары и карты, нахмурились, почувствовав, что он надолго привлек общее внимание. Сознавая, что просто подняться и уйти будет выглядеть бестактностью, да и не желая вызвать раздражения супруг и, главное, царствующего кузена Николая и супруги его, Александры Федоровны, они вынужденно скрывали раздражение. Присутствующие дамы, напротив, были предельно заинтересованы, Сергей Юльевич это ясно чувствовал, особенно царица.

«Сколько внимания и интереса», — подумал Сергей Юльевич и продолжил:

— После смерти матери, «Зинаиды Р.», ее дочери переехали в Тифлис к деду. Эриванский вице-губернатор сделал предложение старшей, так она и стала Блавацкой. Замужество ее счастливым не было, не знаю, по какой причине, и она, сбежав от мужа, вернулась в Тифлис к деду. Семья моего отца, потомка голландца, перебравшегося в балтийские губернии, когда те еще принадлежали шведам, в это время также довольствовалась крышей дома генерала Федеева. Вы все, может быть, хорошо знаете, громадный дом в переулке, ведущем с Головинского проспекта на Давидову гору? Жили там по-старинному, по-барски, одной дворни, помню, было восемьдесят четыре человека… Да, так о Блавацкой… Вокруг неё витал дух, так сказать, эротически-авантюрный, и дед решил отправить ее к отцу, служившему где-то под Петербургом командиром батареи. В сопровождении двух мужчин и двух женщин из великой дворни она направилась в Поти, чтобы отсюда, через Одессу, добраться в Россию. В Поти, в числе других, в это время стоял один английский пароход. Блавацкая снюхалась с англичанином, капитаном этого парохода, была им спрятана в трюме и вывезена за границу. В Константинополе она поступила в цирк наездницей, а затем связалась с популярным в то время оперным певцом Митровичем и гастролировала с ним по Европе. Через некоторое время дед получил письмо из Лондона, в котором некий англичанин утверждал, что женится на его внучке и увозит её по коммерческим делам в Америку. Спустя еще некоторое время мы узнали, что Блавацкая объявилась в Европе и стала ближайшим адептом известнейшего спирита того времени — тридцать лет назад — Юма. Вот здесь она, видимо, и овладела навыками и лексиконом телепатки, прорицательницы, а жаргоном уличной цыганки-гадалки она владела с детства. Затем, не имея специального музыкального образования, она с успехом выступает с сольными фортепьянными концертами и становится даже капельмейстером оркестра сербского короля Милана. Примерно в году шестьдесят третьем — четырнадцать лет в ту пору мне было — она вернулась в Тифлис. Юной девушкой, понятно, она уже не была, годы наложили свой отпечаток, но привлечь общее внимание она сумела. И необыкновенным шармом, и многочисленными слухами о её похождениях и приключениях и, главное, спиритическими таинственными сеансами, которые проводила в доме души не чаявшего в ней деда. Впрочем, дед был строгих правил и не знал, или делал вид, что не знает, о такой галиматье. Собиралась вся местная гвардейская Jeunesse d’oree{68} и граф Воронцов-Дашков в том числе.

Здесь Сергей Юльевич кивнул явно скучавшему, рассеянно слушавшему и томившемуся в ожидании чисто мужских развлечений графу.

— Весь ее спиритуализм, или вызывание духов, сводился к верчению стола, вызову духов давно умерших людей, чаще всего знаменитостей, вроде Наполеона Буонапарте или Петра Великого, звяканью чайной посуды в буфете, игре закрытого концертного фортепиано и нескромному женскому повизгиванию. Сеансы проводились в темноте, а любопытных собиралось множество. Отношения ее с мужем стали налаживаться, но тут опять заявился Митрович, вспыхнула былая любовь, и они удрали в Киев. Там Митрович принялся петь в опере, и довольно неплохо, быстро изучив под её руководством русский язык. Киевский генерал-губернатор князь Дондуков-Корсаков, служивший в свое время в Тифлисе и знакомый с юной Блавацкой, тотчас решил углубить знакомство, хорошо информированный о её скандальной известности, но на этой почве у них с Митровичем произошли разногласия. А так как князь Дондуков в своих домогательствах оказался весьма настойчив, то Блавацкой и Митровичу пришлось из Киева удирать. Они объявились в Одессе, где мы с братом в то время учились в Новороссийском университете. Блавацкая открыла здесь цветочный магазин, магазинчик искусственных цветов и фабричку чернил, чем и жила. Она часто приходила в гости к нам и вела с моей матерью долгие беседы. Это была уже пожилая, а может быть, мне так казалось, женщина, но в ней чувствовался дух какой-то гениальности. Так, она, совершенно не учась, свободно говорила по-французски, на английском, немецком, сербско-хорватском, итальянском и не знаю еще на каких языках. Играла на многих музыкальных инструментах, да так, что с успехом давала сольные концерты на фортепиано в европейских столицах и служила капельмейстером у сербского короля в Белграде. Без малейшего затруднения писала длиннейшие письма стихами. И лгала. Лгала вдохновенно, творчески, совершенно не затрудняясь в выборе темы, деталей и подробностей. Да так цветасто, что даже мы, знавшие ее способности к фантазии и ничуть не верившие ей, сидели с открытыми ртами. И популярной на всю Россию она стала, когда напечатала у Каткова в «Русском вестнике» свои феерические рассказы «В дебрях Индостана». Да, но торговые ее предприятия прогорели, Митрович получил ангажемент в итальянскую оперу и уехал, забрав с собой и её, в Египет, в Каир.

В Средиземном море их пароход потерпел крушение и утонул, а вместе с ним погиб и Митрович, едва успев спасти свою Лорелею. Затем из Каира Блавацкая перебралась в Лондон и создала там теософическое общество, а для привлечения в него адептов отправилась в Индию, где изучила, или выдумала, тайны индусских религий. Впечатления этой поездки и легли в основу её рассказов «В дебрях Индостана». Вернувшись в Европу, она поселилась в Париже и стала главой всех теофизитов, приобретя мировую известность. А вскоре и умерла.

Видя, что слушатели разочарованы столь прозаическим описанием жизни властительницы дум, Сергей Юльевич решил позлатить пилюлю.

— В конце концов, если нужно доказательство, что человек не есть животное, что в нем есть душа, которая не может быть объяснена каким-нибудь материальным происхождением, то Блавацкая может служить этому отличным доказательством. В ней, несомненно, был дух, совершенно независимый от её физического или физиологического существования. Вопрос только в том, каков был этот дух, а если встать на точку представлений о загробной жизни и что она делится на ад, чистилище и рай, то весь вопрос только в том, из какой именно части вышел тот дух, который поселился в Блавацкой на время её земной жизни.