Чтение онлайн

 — И еще одна особенность, — Бивис с подозрением относился к манере Тейна исчезать в дыму учреждения, — он заставляет меня работать над итальянскими шифрами. Предполагается, что они — наши союзники, не так ли? Но всё равно изо дня в день все эти материалы военно-морского флота оказываются в стопке документов на моем столе. В Военно-Морском флоте Италии такая практика — шифровать длинные статьи из ежедневных газет, так что взломать шифр практически можно даже сквозь сон, если хочется каждый день читать горы всякой чепухи, а потом — это бесконечное печатание, перевод на английский и немецкий, столько времени насмарку, знаете ли...

 — На немецкий? — всего лишь праздное любопытство на самом деле, — Бивис, а откуда именно отправляют эти сообщения, которые вы расшифровываете?

 — Не знаю, этим занимается человек Тейна. О, ведь и на немецкий, никогда об этом не думал, они ведь не считаются союзниками, правда?

 — Очередная его коварная игра, без сомнения.

Они вернулись к неподатливым элементам шифра глаголицы. Кофеин уже попал в нервные центры мозга, отвечавшие у Бивиса за расшифровку, поэтому он чувствовал себя в силах перейти к более масштабным темам.

 — Кроме того, представим, что сообщения каким-то образом можно внести в «мир», в последовательную совокупность, аналогичную математической «группе».

Конечно, нужно будет спроектировать и построить физический двигатель, может быть, нечто вроде Трансформатора-Усилителя мистера Теслы. А поскольку «большой мир» — не что иное, как распространение, практически безграничное, как раз вот этих символов, записанных вот в этом шифре, любые ошибки в исходной записи, сколь бы незначительными они ни были, со временем могут оказаться огромными, даже если они не станут очевидными сразу, однажды кто-нибудь заметит неизбежную расплывчатость очертаний, водопад фальшивых личностей, распад в громоздкое отсутствие. Словно произошел великий невидимый исход, эмиграция самого разума.

— Что-то в масштабе..., — представил Киприан.

— Пока для этого не предусмотрено будущего времени в каком-либо языке. Неважно, с помощью какого алфавита это написано. Как мы любим говорить, «высокая чувствительность к первичным переменным».

— Исход...

— Эмиграция.

— В...?

— Или того хуже — своего рода Крестовый поход.

Когда они, наконец, вышли на улицу и пошли ужинать, Киприан случайно посмотрел на небо.

— Что-то не то со светом, Мойстли, — словно это была физика, которую он не изучал, некая форма обратного затмения, которую дешифровщик мог бы объяснить и, возможно, даже исправить. Но Мойстли стоял, пораженный, как толпы на Пьяцца-Гранде и вдоль Рива, иногда нервно поглядывал на небо, но не смотрел неотрывно, поскольку кто знает, чье встречное внимание это может привлечь?

Уехав из Венеции, Риф догнал Руперту в Мариенбаде, и на некоторое время возобновилась старая печальная рутина. Он выигрывал за столом больше, чем терял, но, с другой стороны, Руперта постоянно находила поводы — некоторые из них можно было назвать безрассудными — чтобы привлечь его внимание. Но это больше не трогало сердце ни одного из них, поскольку в один прекрасный день она просто уехала, не сказав ему ни слова. Пустая кровать, никакой информации на стойке регистрации, свежие вазы с цветами ждут следующую счастливую пару. Болонка Муфетта, в которой Риф всегда подозревал замаскированную кошку, извергла содержимое желудка в его широкополую шляпу «борсалино».

Стараясь выглядеть печальным, хотя втайне он чувствовал себя так, словно только что вышел за ворота тюрьмы, Риф возобновил турне по водолечебницам, изображая различные виды неврастении, наиболее успешно — «Железнодорожное Расстройство Мозга», идея обмана заключалась в следующем: в недавнем прошлом он пострадал в травматической железнодорожной катастрофе, предпочтительно — в какой-нибудь соседней стране, из которой не так-то легко получить записи о происшествиях, у него не было непосредственных симптомов до того дня, как он появился у ворот, чтобы пройти обследование, при этом он мог предпочесть страдать от ряда симптомов, которые были тщательно исследованы во время его пребывания в других заведениях в компании других пациентов. Прелесть Железнодорожного Расстройства Мозга заключалась в его психической природе. Доктора спа знали, что ни один из заявленных недугов не был настоящим, но притворялись, что их лечат, что бы это ни было: офис на первом этаже был счастлив, ипохондрики думали, что достигли цели, неприлично богатые картежники каждую неделю проигрывали достаточно, чтобы им отпустили грехи перед рабочим классом, не говоря уж о том, что Риф мог позволить себе импортные гаванские сигары и раздачу щедрых чаевых.

Ночью 30-го июня все неврастеники Европы, выйдя из электрических ванн на прежде темные террасы и тротуары, светились радиоактивной слизью грязевых ванн, с их голов свисали электроды, забытые иглы шприцов торчали из вен, они вышли из лечебных заведений, чтобы в изумлении наблюдать за происходящим на небе. Риф недавно к ним присоединился, он, так уж вышло, путешествовал туда и обратно из рискованной постели некой Магдики, белокурой жены венгерского кавалерийского офицера, славившегося своей готовностью обидеться и профессиональным умением управляться с дуэльным оружием. После его прибытия Риф близко познакомился с кровельной черепицей и бельепроводами отеля «Сплендид», в данный момент он поистине прилип к фасаду этого заведения, словно муха, медленно продвигаясь вперед по опасному подоконнику, пока громкий голос неожиданно вернувшегося мужа медленно затихал, а вместо него раздался другой, полный космического раздражения, что характерно, с неба, сейчас Риф это заметил — на самом опасном шаге своего перехода он отважился посмотреть вверх и замер, затаив дыхание, из-за того, что там увидел: вечернее небо отвергло сумерки и вместо них выбрало перламутровый свет, световой эквивалент приглашения обратить внимание, которое Риф сейчас получил от звучавшего с небес голоса:

— Действительно, Траверс, ты должен отказаться от этого фарсового существования и посвятить себя делам реального мира, например, родовой вендетте — хотя ее порицают воистину добродетельные люди, всё же это более эффективный способ провести свое время на Земле, чем бессмысленные попытки собрать развеянный пепел, с большой долей вероятности в твоем случае это закончиться гибелью от рук разъяренного венгра, чем созданием какой-нибудь долговременной ценности..., — и так далее, но к тому времени Риф уже был на земле, бежал в эксцентричном освещении по бульвару Карноле, понимал, что бежит за своей жизнью, или затем, чтобы как-то ее вернуть.

Яшмин была в Вене, работала в бутике на Марияхильфе-Штрассе, привлекавшем знаменитостей фасонами, еще не известными парижским мидинеткам и, следовательно, еще не разошедшимися по всем рынкам Мира. В один прекрасный день она писала запрос на выплату просроченной задолженности и вдруг почувствовала, что рядом с ней кто-то благоухает духами.

— О! Я не слышала...

— Привет, Пинки.

Гостья говорила таким низким и строгим голосом, что Яшмин не сразу узнала свою старую сокурсницу из колледжа Гертон Ноэллин Фэншоу, она уже была не столь эфирным созданием, как та красавица былых студенческих времен, но по-прежнему без шляпы, ее волосы теперь решительно обрезаны и зачесаны назад, каждый дюйм ее очаровательного маленького черепа, поиск которого среди всех этих белокурых локонов прежде был столь упоительной игрой, теперь жестоко доступен, однозначен, как выстрел или взрыв. Соответственно, ее глаза огромны и несколько смазаны декларативным светом дня продавщицы, жизнь в котором была предопределена нынешней судьбой Яшмин.

— Ноэллин! Я понятия не имела, что ты в городе.

 — Зашла вот неожиданно для себя.

— Ты вошла так тихо...?

— Думаю, это благодаря Бесшумному Платью.

— Знаешь, мы ими даже запаслись — пользуются популярностью.

— А ты их еще и перешиваешь, мне говорили.

 — Ты носишь вот это? — Яшмин закрыла одно ухо и наклонилась к платью. — Покрутись.

Девушка выполнила просьбу.

 — Ничегошеньки не слышно.

 — Сейчас день. Дорожное движение. А ночью, когда оно мне особенно нужно, оно барахлит.

— Я вызову специалиста, Facharbeiter, — она сняла с рычага гибкую медно-эбонитовую переговорную трубку. — Габика, зайди.

Ноэллин позволила себе слегка ухмыльнуться.

— Я тоже перестала говорить им «пожалуйста».

— Увидишь.

Техник, явившийся из подсобки, был молодым и стройным, с очень длинными ресницами.

— Домашний питомец, — сказала Ноэллин. — Жаль, что я не особо таким интересуюсь, а то одолжила бы его на вечерок.

— Вернемся в салон примерки. Габика, это нужно нам немедленно.