Чтение онлайн

Далли Ридо, всё еще тоскуя о Ките, но не надеясь получить от него хотя бы слово весточки, созрела и превратилась даже в еще более привлекательную молодую крошку, доступную на венецианском рынке, как черкесская рабыня в древней Аравии: она светло-рыжая, кожа, легко покрывающаяся синяками, привлекает неистовое внимание, волосы, ниспадавшие вольным водопадом в те времена, когда она приехала в город, теперь сверкали призывом желания, в истинности которого иначе никого не удалось бы убедить. В тот летний день на кампо Спонджиатоста к ней подошел неприятный тип, за поясом — обычный револьвер Бодео модели 1894 года, больше не желавший быть снисходительным по отношению к ней:

— Сегодня ночью, как только стемнеет, поняла? Я приду за тобой. Лучше оденься понаряднее.

Остаток дня она в страхе ждала наступления вечера, teppisti, бандиты, всюду следовали за ней и особо не скрывались. С кем можно было бы об этом поговорить? Хантер Пенхоллоу на самом деле был не лучшим выбором, он пуще обычного был поглощен мыслями о своих собственных призраках, ему не удалось восстановить воспоминания, убегавшие от него, словно умышленно желая проявить жестокость.

Княгиня ушла на поиски своих обычных дневных приключений и не вернется до вечера, Далли решила, что к тому времени она уже надежно спрячется.

Но той ночью не стемнело, в небе всю ночь горел свет. Хантер вышел в «ночной свет» совершенно другого типа, чтобы провести эти часы неестественного освещения, работая с холодным неистовством, пока вдоль небольших каналов, на мостах, на маленьких площадях campielli и на кровлях, на Рива и на Лидо, пока богатые гости в новых отелях смотрели на пляж, интересуясь, организовано ли это специально для них и сколько дополнительно это будет стоить, всевозможные итальянские художники тоже вышли на улицы — с наборами для акварелей, мелками, пастельными и масляными красками, пытаясь «приобрести» свет этой ночи, словно это был предмет, о приобретении которого им нужно было договориться, или даже договориться с ним самим — время от времени они с отчаянием смотрели на небо, словно там всем им позировал кто-то один, словно хотели убедиться, что объект не переместился и не исчез, этот дар издалека, может быть, новый вулкан Кракатау, об извержении которого никто не знал, может быть, сокровенное сообщение об изменениях в Мироздании, после которых ничто больше не будет прежним, а может быть — предвестие зловещего пришествия, более непостижимого, чем пришествие Христа, запечатленное в живописи на полотнах, оштукатуренных стенах Венеции...

Иногда кукарекали петухи, словно случайно вспоминая о своем долге. Собаки бродили, ошеломленные, или мирно лежали возле котов, с которыми обычно не ладили, сменяя друг друга, чтобы охранять сон соседа, в любом случае недолгий. Ночь была слишком странной. Шкиперы вапоретто останавливались всюду, где их останавливали страдавшие бессонницей венецианцы, в общих чертах описывая места высадки — пассажиры воображали, что шкиперы в курсе того, что творится в каком-то внешнем мире. Когда, наконец, пришли утренние газеты, их распродали за несколько минут, хотя ни в одной из них не объяснялось, что это за слабый холодный свет.

Где-то в не изображенных на эскизах краях вокруг площади Спонджиатоста:

— Только шаг, — предупреждала Княгиня, — поворот глаз, шепот юбки отделяет тебя от падения в mala vita. Я могу тебя защитить, но можешь ли ты защитить себя сама?

Две молодые женщины сидели в горнице огромного Палаццо, в приглушенной тени, блеск отраженной воды мерцал на потолке. Княгиня сжала голову Далли, легко, но властно, ладонями в изысканных перчатках, словно ценой невнимательности будет неожиданный шлепок, хотя неосведомленный наблюдатель не смог бы сказать, кто из них главнее. Княгиня еще была в своем дневном платье из темно-серого атласа, а девушка — почти обнажена, ее маленькие груди проступали сквозь белую паутинку лепестков ее недавно купленной кружевной сорочки, соски темнее, чем обычно, и более резко очерчены, словно их недавно умышленно кусали. В этом дробном свете ее веснушки казались темнее, словно светились, но наоборот. Она ничего не ответила.

На вокзале в Триесте, больше не являясь желанным гостем в Венеции, в лабиринте закоулков частично ниже уровня улицы, бурлящем от табачного дыма в основном балканского происхождения, Киприан Лейтвуд совещался с новоприбывшим криптографом по имени Бевис Мойстли. Газовый свет, не выключавшийся в течение всего долгого дня, открывал глазу местный известняк, входящий в состав крепких стен, и производил двусмысленные световые эффекты с помощью эбонитовых маховичков вентиля и хромированного покрытия муниципальных кофеварок довольно старинного итальянского дизайна, не говоря уже об этих индивидуальных машинках, macchinette, схемы которых не засекречены в тайных картотеках. Здесь выживали благодаря кофе.

— Что это? Я не могу прочитать, все эти маленькие кружочки...

— Это глаголица, — объяснил Бевис. — Старославянская письменность. Тексты Православной Церкви и так далее. Вы здесь уже не первый день, я удивлен, что еще об этом не знаете.

 — Не было повода зайти в какую-нибудь Православную церковь.

— Пока не было. Но время придет.

Киприан понял, что не в состоянии ни произнести, ни понять строки символов, которые ему показывает молодой крипто-кудесник — ни напрямую, ни в транслитерации.

 — Ну конечно, это ведь шифр, не так ли, — сказал Бевис. — Изуверский шифр, добавил бы я. Я сразу же заметил, что здесь используются алфавиты Старого и Нового Стиля — я был действительно доволен собой, пока не догадался, что у каждой буквы в этом алфавите еще и свое числовое значение, известное древним евреям, изучавшим Тору, как «гематрия». Словно это еще было недостаточной угрозой для психического равновесия древних, сообщение нужно воспринимать еще и в качестве ряда цифр, благодаря чему читатели могут найти в рассматриваемом тексте определенные скрытые послания, складывая числовые значения букв в группе, подставляя другие группы с тем же значением и, таким образом, получая другое, конспиративное, послание. Более того, конкретно эта гематрия не ограничивается простым сложением.

 — О боже. А что еще?

 — Возведение в степень, расчет логарифмов, преобразование строк символов в члены ряда и нахождение границ их схождения, и слушайте, Лейтвуд, вы бы видели сейчас выражение своего лица...

 — Не стесняйтесь, пожалуйста. Если здесь раздается довольно истерическое хихиканье, мы не обязаны на него реагировать, не так ли.

— Не говоря уже о коэффициентах поля, характеристических числах, метрических тензорах...

— Послушайте, это всё происходит очень медленно. Сколько людей работает в вашей конторе?

Бивис показал на себя, приставив палец, словно пистолет, к голове.

— Можете себе представить, как быстро всё это несется вперед. Пока я смог расшифровать только одно слово, fatkeq"esi, что на албанском значит «катастрофа». Первое слово сообщения было выделено полгода назад, а я до сих пор не знаю, за кем нужно было тогда следить, или хотя бы кто его отправил. Событие, что бы это ни было, давно закончилось, жизни потеряны, траурные наряды вручены очередным вдовам. Бригада Восточного Вопроса сделала наихудшее, на что способна, раструбив всё с помощью рекламы, гонгов, простой высадки десанта и тому подобного, оставив нам балканских кочегаров среди их жалких развалин, и теперь нам придется наводить чистоту. Ирредентизм? Не смешите. Ничего здесь не восстановить, всё непоправимо...

— Дружеская беседа? — дверь открылась, и заглянул Деррик Тейн, несомненно инспекционная проверка, — прекрасно, парни, продолжайте...

— От этого человека у меня мороз по коже, — признался Бивис.

— Значит, будьте осторожны.

 — Бивис, — у Тейна была привычка произносить это каждый раз, когда он заглядывал в комнатушку Мойстли, — «История мальчика».

Прежде чем криптограф успел хотя бы поднять глаза в раздражении, Тейн ушел дальше по коридору смущать кого-то другого.