Чтение онлайн

С моей точки зрения, замечательный пример для подражания в наше время – Эрнст Юнгер. Очень внимательно прочитал его очерк «Чудеса языка». Гениальная, разносторонняя личность. Будь он еще одарен и в религиозном отношении, то, наверное, мог бы многое сказать. К сожалению, ему недостает того тепла, которое свойственно набожному человеку…

13 июня 1941 года

Строим пестрый палаточный городок под высокими соснами. Мои лошади укрыты за деревянной защитной стенкой, под крышей, у наспех сколоченных яслей. Сейчас направляюсь к палатке командира взвода связи, она настолько велика, что посередине можно стоять во весь рост. Очень удобно и приятно при переодевании. У нас яркая лампа и достаточно одеял, так что довольно уютно даже по ночам, если температура не слишком падает.

К утру сон часто становится легким, и происходят забавные вещи, как сегодня: вот я поворачиваюсь на другой бок, чтобы собрать свои одеяла, и, полусонный, вижу: рядом, совсем близко, лежит лошадь. Сразу глажу ее, чтобы с испугу не лягнула меня копытом. Но как только прикасаюсь к ней, странное животное вдруг начинает говорить! Что такое?! Но ничего: это я проснулся и извиняюсь. А как все это выглядело со стороны? Сегодня утром кому-то из приятелей приснилось, будто лежит он дома в постели, а к двери его комнаты тихонько подходит его невеста и начинает будить, чтобы приласкать, сделать ему приятное. У парня уже, считай, отпуск в кармане, но вот пришлось отложить. Кстати, не надо думать, будто в голове у меня нет ничего, кроме лошадей…

В Польше, 16 июня 1941 года

Отрешенность позволяет нам оценить и ощутить, из чего слагается истинная свобода – свобода не от чего-то, а свобода ради чего-то. Быть может, мы потратим не одну неделю на поиски внутренней упорядоченности. Руководствоваться в жизни всегда и во всем одним лишь послушанием, вернее, послушанием в пределах дозволенного невозможно.

В Польше, 19 июня 1941 года

[Последнее письмо]

На восточном краю карты, которая мне сейчас понадобилась, повсюду расставлены стрелки, указывающие в сторону Львова. Какой разный у нас сейчас образ жизни! Ты в тополиных и ясеневых рощах на побережье, слушаешь изысканную музыку, а я кочую в здешних песках, болотах и сосновых лесах…

У солдата есть лишь ограниченная ответственность, небольшой обзор впереди и вокруг: как наблюдатель, я, наверное, обеспокоен. Здешние места, которые так сильно все бранят, мне по-своему нравятся, нравятся даже местные простые люди. Все, кто мало-мальски образован, относятся к нам очень холодно. По вечерам, когда мы собираемся у костра, я иногда беру губную гармошку и пою свои швейцарские песни. Стараясь как-то отвлечься, думаю о вас и надеюсь, что когда-нибудь война кончится, и мы снова увидим друг друга, пусть даже время и изменит нас…

Ждал ли я когда-нибудь так, как в эти дни? Наверное, но все же это уже не возбуждает, как обычно. Только что пришло известие о договоре с Турцией. Если бы с Россией, я бы и эту новость тоже проглотил, по правилу: credo quia absurdum [2] .

Когда вы читаете эти строки, мы уже многое знаем. Сегодня ночью выступаем…

Родился 20 сентября 1906 г. в Зигене, погиб 1 июля 1941 г. под Смоленском

18 декабря 1940 года

Наш народ участвует в великой борьбе за существование и за свою миссию. Мы должны бороться за сущность, за смысл этой борьбы, и ничто здесь не является само собой разумеющейся и простой данностью. Но все-таки мы можем еще рассматривать эту борьбу с такого ракурса, с которого она кажется простой данностью, когда любые вопросы кажутся неуместными. Там, где наш народ борется за свое существование, там и есть наша судьба, простая, обыкновенная судьба, торжество божественного. И мы неотделимы от нее – как нельзя отделить себя от солнца или времен года.

Берлин, 25 января 1941 года

Если я пытаюсь подробнее рассказать о себе, то понимаю, как это трудно. Не потому, что не хочу говорить об этом, хотя, конечно, такое можно воспринять как проявление слабости. Но, во-первых, лишь очень упрямые не испытывают такой слабости, которая сама по себе присуща человеку: тот момент, когда он с ужасом понимает, что дошел до края, что силы на исходе, потому что его охватывает ужас, и в то же время момент, когда он чувствует: теперь ты должен как-то проявить себя или погибнуть ужасной смертью; теперь на твоем примере создается некий объективный образец. Во-вторых, ты не проявляешь этой слабости, ты не в силах отвернуть от себя ее реальность, а можешь только более или менее быстро преодолеть ее – скрыть ее легко, и поэтому, конечно, я тоже ее скрыл.

Для ребенка мать символизирует безопасность, знакомство с миром; когда он остается в одиночестве, неизвестность, лежащая в основе человеческого существования, рушится вместе со всем окружающим. Он вдруг обнаруживает, что все его чувство безопасности было, в сущности, лишь видимостью – и в этот миг его охватывает страх.

Именно такое я испытал сейчас. Как бесконечно верно описал это Мартин Хайдеггер. Важно то, как именно я обрел этот опыт, потому что многим такое вообще не дано, потому мы постоянно его избегаем и стремимся всеми средствами от него уклониться. Такие ощущения мне дала военная служба. Это поразило меня, как истинный глубокий смысл солдатского бытия: что дает мужчине такой опыт. Ничто так не создано, не порождено самим собой, как все военное, потому что здесь бытие, как нигде, становится сущим, потому что оно превращается в непосредственный символ судьбы, которая в любой момент с абсолютной силой, а именно силой смерти, может забрать каждого.

6 июня 1941 года

Тот, кто сегодня проезжает через бельгийскую и французскую Фландрию к побережью Ла-Манша, прежде всего удивится тому, как мало там следов войны. Вот, пожалуй, самое сильное впечатление от этой поездки. Нельзя судить о том, сколько из разрушенного уже восстановлено – здесь еще забот на долгие годы; но порядок давно восстановлен, следы запустения истерлись, из населенных пунктов, из сельской местности веет миром, процветанием, трудом…

Имеется в виду ощущение от того, что сами по себе эти районы не являлись целью войны. Их пришлось, конечно, завоевывать и потом оставить у себя в тылу, но они не были целью. Поэтому там все быстро вернулось к своему привычному, мирному, состоянию. Цель же наступления лежала дальше, за пределами этих территорий. Открывается впечатляющая картина, когда ты, наконец, оказываешься на самом краю этих стран и впервые видишь перед собой уже реальную цель – по ту сторону моря.

Во второй половине дня мы достигаем побережья и следуем по дороге, которая проходит сразу за дюнами. Вот теперь в этой узкой полоске земли картина резко меняется. В песчаных холмах тесно расположены огневые точки, они буквально наседают одна на другую; караульные ходят туда-сюда, их силуэты резко выделяются на фоне неба и дюн. А вокруг, не переставая, воет ветер. Почти никогда не затихает шум наших самолетов, заботливо патрулирующих небо над побережьем.

Вот и передовая. Здесь царит война. Нет, она не бушует в открытом бою, а словно замерла, готовая к прыжку. Ее почти не видно, она скрыта от взоров, но ее могущество чувствуется, и узкая прибрежная полоса находится под ее чарами.

Дымка рассеялась, обширная водная гладь засияла голубизной. А над ней ярко блестят белые скалы английского побережья. Влага в воздухе несколько сокращает расстояния. Невооруженным глазом мы различаем над белыми стенами высокие башни и мачты. А еще высоко над башнями, через неравные промежутки, видны черные точки: заградительные шары. Начинаю считать: двадцать, тридцать, тридцать пять…