Чтение онлайн

И, вынув из шкапчика золотую медаль на аннинской ленте, показал ее Марку Данилычу

– А как цена за русского полонянника?
– спросил Марко Данилыч, разглядывая медаль и не поднимая глаз на Субханкулова.

– Разна цена - болша быват, мала быват, - ответил Субханкулов.
– Караша кул - миног деньга, худа кул - мала деньга.

– У меня бы до тебя была просьбица, Махметушка, хотелось бы мне одного полонянника высвободить из Хивы... Не возьмешься ли?..

– Можна, болна можна, - сказал бай, и узенькие его глазки, чуя добычу, вспыхнули.
– А ты куштаначи (Куштанач - гостинец.) кусай. Марка Данылыш, кусай - вот тебе баурсак, кусай - караша. Друга рюмка арыш-маи кусай!..

И, налив две рюмки водки, одну сам хлопнул на лоб, а другую подал Марку Данилычу.

– Видишь ли, Махметушка, надо мне некоего полонянника высвободить, выпивши водки и закусив вкусной кабартмой, молвил Марко Данилыч.
– Годов двадцать пять, как он в полон попал. А живет, слышь, теперь у самого хивинского царя во дворце. Можно ль его оттуда высвободить?

– Можна, болна можна, - отвечал Субханкулов. Только дорога кул. Хан дорога за кула брал, очинна дорога.

– А не случалось ли тебе, Махметушка, у ихнего царя полонянников выкупать?
– спросил Марко Данилыч.

– Купал, многа купал русска кула... Купал у мяхтяра, купал у куш-бека (Мяхтяр - знатный вельможа. Куш-бек - министр. ), у хана купал, - подняв самодовольно голову, отвечал Субханкулов.
– А ты кусай баурсак. Марка Данылыш - болна кароша баурсак, сладка.

– А что б ты взял с меня, Махметушка, чтоб того полонянника высвободить? спросил Марко Данилыч.
– Человек он уж старый, моих, этак, лет, ни на каку работу стал негоден, задаром только царский хлеб ест. Ежели бы царь-от хивинский и даром его отпустил, изъяну его казне не будет, потому зачем же понапрасну поить-кормить человека? Какая, по-твоему, Махметушка, тому старому полоняннику будет цена?

– Тысяча тилле и болше тысячи тилле хан за кула брал... давай пять тысяч рублев хану, тысячу мине!.. Шесть тысяч целкова, Марка Данылыш.

– Что ты, Махметушка? В уме ли, почтенный?
– вскликнул Марко Данилыч. Хоть и думал он, что бай заломит непомерную цену, но никак не ожидал такого запроса.
– Эк, какое слово ты сказал, Махмет Бактемирыч!.. Ведь этот кул и смолоду-то ста рублей не стоил, а ты вдруг его, старого старика, ни на какую работу негодного, в шесть тысяч целковых ценишь!.. Ай-ай, нехорошо, Махметушка, ай-ай, больно стыдно!..

– Шесть тысяч, - крепко прищурясь, сказал Субханкулов.
– Дешева не можна. Кул у хана - дешева не можна.

– А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?..
– сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина.
– А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять хочешь? Побойся бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?

– Кто калякал, Махрушева я купал?
– весь встрепенувшись, спросил Субханкулов.

– Слухом земля полнится, Махметушка, - с усмешкой молвил Марко Данилыч. И про то знаем мы, как ты летошний год солдатку Палагею Афанасьевну выкупал, взял меньше двухсот целковых, а за мещанина города Енотаевска за Илью Гаврилыча всего-навсе триста рублев.

– Кто калякал?
– смущаясь от слов Смолокурова, спрашивал бай.

– Да уж кто бы там ни калякал, а ты сам знаешь, что говорю необлыжно, отвечал Марко Данилыч, глядя пристально на прищуренные глазки татарина.

Субханкулов что-то пробормотал сам с собой по-татарски.

– Так как же у нас дело-то будет, Махметушка? спросил Марко Данилыч.

Не сразу ответил татарин. Подумал, подумал он, посчитал на пальцах и сказал, наконец:

– Давай, Марка Данылыш, пять тысяч цалкова. Вывезу кула. Весна - получай.

– Не многонько ль будет, Махметушка?
– усмехнувшись, молвил Смолокуров. Слушай: хоть тот кул и старик, а Махрушев молодой, да к тому ж у него жена с ребятками, да уж так и быть, обижать не хочу - получай Семьсот целковых - и дело с концом.

– Не можна, Марка Данылыш, не можна, - горячо заговорил татарин.
– Не можна семьсот цалкова. Четыре тысяча.

– Не дам, - сказал Смолокуров и, вставши с нар, взялся за картуз.
– Дела, видно, нам с тобой не сделать, Махметушка, - прибавил он.
– Вот тебе последнее мое слово - восемьсот целковых, не то прощай. Согласен деньги сейчас, не хочешь, как хочешь... Прощай...

– Не хады, Марка Данылыш, не хады, - схватив за руку Смолокурова, торопливо заговорил Субханкулов. Караша дела - караша сделам. Три тысячи дай.

– Не дам, - решительно сказал Марко Данилыч, выдергивая руку у Субханкулова.
– А чтоб больше с тобой не толковать, так и быть, даю тысячу, а больше хочешь, так и калякать с тобой не хочу...

– Калякай, Марка Данылыш, пажалыста, калякай, - перебил Субханкулов, хватая его за обе руки и загораживая дорогу.
– Слушай - караша дела тащи с карман два тысяча.

– Жирно будет, Махметушка - водой обопьешься! Сказано, тысяча - не прикину медной копейки. Прощай - Недосуг мне, некогда с тобой балясы-то точить, молвил Марко Данилыч, вырываясь из жилистых рук татарина.

– Тысяча?.. Караша. Еще палтысяча, - умильно, даже жалобно не сказал, а пропел Субханкулов.

– Сказано: не прибавлю ни копейки, - молвил Марко Данилыч, - а как вижу я, что человек ты хороший, так я от моего усердия дюжину бутылок самой лучшей вишневки тебе подарю. Наливка не покупная. Нигде такой в продаже не сыщешь, хоть всю Россию исходи. Домашнего налива - густая, ровно масло, и такая сладкая, что, ежель не поопасишься, язык проглотишь.

У татарина глазки запрыгали. Зачмокал даже.

– Такой тебе, Махмет Бактемирыч, наливки предоставлю, что хивинский царь за нее со всех твоих товаров копейки пошлин не возьмет. Верь слову - не лгу, голубчик... Говорю тебе, как перед богом.

Субханкулов только редкую бородку свою пощипывает. "У какой урус (Урус русский. ), - думает он.
– Как он узнал?.. Мулле скажет-ай-ай... ахун узнает беда..."

– Не калякай, не калякай, Марка Данылыш, - тревожно заговорил он.
– Не можна калякать! Пажалыста, не калякай.

– Что мне калякать? Одному тебе сказываю, - добродушно усмехаясь, весело молвил Марко Данилыч. Зачем до времени вашим абызам сказывать, что ты, Махметушка, вашей веры царя наливкой спаиваешь... Вот ежели бы в цене не сошлись, тогда дело иное - молчать не стану. Всем абызам, всем вашим муллам и ахунам буду рассказывать, как ты, Махметушка, богу своему не веруешь и бусурманского вашего закона царей вишневкой от веры отводишь.