Чтение онлайн

Синди облизала губы и кивнула.

– Извини, – сказала она одними губами.

Он не отпустил. Просто навис над ней, дрожа как сумасшедший. Обалдеть!

Майлс оказался чудовищно высоким, но он никогда раньше не выглядел угрожающе. Однако источать угрозу – это состояние души. Все Макклауды казались опасными, каждый из них. Майлс, должно быть, научился этому у них.

И очень хорошо научился. Синди откинула голову назад, пока смотрела на него. Даже шея затекла. Никогда в жизни она не чувствовала такой энергии, какую излучал сейчас Майлс. От твердой выпуклости в его паху исходил жар. Синди украдкой взглянула вниз и чуть не запищала. Господи! Старая шутка о длинных носах была верна в буквальном смысле. Природа Майлса не обделила.

Казалось, что внутри него дышал вулкан. Ее чокнутый старый приятель смотрел на нее так, будто собирался сгрести в охапку и поцеловать.

И в течение одной дикой, сумасшедшей секунды Синди до смерти хотелось, чтобы он это сделал.

Майлс отступил на шаг назад, прервал зрительный контакт и разрушил чары.

– Прости. – Он отвел взгляд. – Не хотел тебя пугать.

Ее сердце бешено колотилось, колени подогнулись, и ей с трудом удавалось держаться на ногах.

– Я тебя умоляю. Еще чего! Я ничуть не испугалась, – солгала она.

– Приводи парня на запись завтра в полдень. Не опаздывайте. У меня еще куча дела. – Он распахнул дверь и вышел.

Ну что ж, одна загадка решена. Спинные и трапециевидные мышцы у него были просто пальчики оближешь. А задница так же хороша, как она себе и представляла.

Ретромобиль Майлса был не только уродливым, но еще и грохочущим ржавым куском дерьма. Шон пытался выжать максимум скорости из этого древнего монстра, но, когда дошел до шестидесяти, машину начало трясти по всей дороге.

Он замедлил ход, шепотом ругаясь. Дорога до дома Тэм заняла больше времени, чем он ожидал. Шон был вполне уверен, что их не преследовали, но он бы с удовольствием немного поспал где-нибудь в безопасном месте. Крепость Тэм была вторым таким местом, после Стоун-Айленда, убежища Сета и Рейн, построенного Сетом собственноручно. Чистая, высокотехнологичная, современная паранойя. То, что доктор прописал.

– На каком языке это было? – поинтересовалась Лив.

Шон удивился, что она уже проснулась, и выудил из хранилища своей кратковременной памяти невероятно грязный эпитет, который только что употребил.

– Хорватский, – ответил он. – Во всяком случае, региональный его диалект.

– Что это означает?

Несколько секунд он колебался, а потом осторожно проговорил:

– Ну, в общем, это было адресовано машине.

– Да неужели? – промурлыкала Лив. – И это значит? – Ее мягкий, красивый голос после сна походил на кваканье, но был полон любопытства. И она ждала ответа.

Шон вздохнул:

– Это была грубая и жестокая критика достоинства и целомудрия матери, бабушки и прабабушки механика, который последним обслуживал этот кусок дерьма.

Лив издала приглушенный тихий смешок, который так сильно ему нравился.

– Какой ужас, – прошептала она. – Бедные женщины. Это так несправедливо.

– Верно. У меня отстойные манеры, – мрачно констатировал Шон.

– А где ты выучил хорватский?

Он бросил на нее тревожный взгляд, но в темноте нельзя было ничего различить, кроме тусклого пятна ее безразмерной футболки.

Он был безмерно рад, когда принцесса от усталости провалилась в сон в ту же самую минуту, как они отправились в дорогу. С одной стороны, ей нужен был отдых. С другой, Шону не меньше было необходимо побыть наедине со своими мыслями, чтобы обдумать все, что происходит.

Шон еще не закончил свое занятие, но Лив уже проснулась и чувствовала себя посвежевшей настолько, что хотела поболтать и удовлетворить свое любопытство. А значит, он серьезно влип.

– В армии, – сказал он ей. – Полк рейнджеров. В основном на Балканах. После службы в армии я разъезжал по Восточной Европе и Африке. Благодаря военным связям получил рабочий контракт. Деньги были неплохими. А в тот момент такая работа подходила моему настроению.

– Работа по контракту? – Ее голос звучал настороженно. – Что это значит?

– Наемник, – коротко ответил Шон.

Это заставило ее замолчать. Наверное, она решила, что он был наемным бандитом. Можно сказать, что в какой-то степени так оно и было. Все зависит от точки зрения. Жизнь сама по себе складывалась таким образом: трудно определить, трудно оправдать.

– Ничего себе, – сказала она слабым голосом. – Разве это не было, м-мм, очень опасно?

– Да. У меня было много работы, потому что я быстро учу языки. Я говорю на хорватском и фарси, немного на арабском и персидском, прилично на французском и на куче неизвестных диалектах, о которых ты, наверное, никогда и не слышала. Моя фотографическая память работает и на слух, если правильно запрограммировать мозг.

– Поразительно, – прошептала Лив. – Хотелось бы и мне так уметь.

Шон взглянул на нее.

– Кто сказал, что не умеешь?

Она насмешливо фыркнула:

– Вернись в реальность.

– Нет, правда, – запротестовал он. – Это просто трюк. Нас учил мой отец. Просто нужно сосредоточиться. Ничего больше. Все это могут.

– Да, точно. – Ее голос был полон иронии. – Я не знаю, как заставить тебя понять, Шон, но то, что ты описал, ненормально. Так, по сути, остальные люди могли бы описать гения со странностями.

– Что касается странностей, тут ты права, – согласился он. – Тебе нужно послушать моих братьев. Они думают, что я талантливый идиот. Я могу выделывать трюки вроде танцующего медведя, но не могу избавиться от проблем с копами. И что это говорит об уровне моего интеллекта?

Лив закрыла лицо руками. Шон услышал сдавленный смех и почувствовал вспышку счастья – ему удалось ее рассмешить, пусть даже она смеялась над ним.

– Значит, с тех пор ты занимаешься, э-э, работой по контракту? – спросила Лив, когда снова смогла контролировать голос.

– Не-а. Некоторое время тому назад я перегорел. Сначала, после смерти Кева… после того, как Кева убили, – поправил он себя, – мне было плевать, жив я или умер. Но через какое-то время я начал возвращаться к жизни. И если ты продолжаешь жить в постоянной опасности, не важно, насколько ты удачлив. Статистика тебя догонит. Кроме того, это было чертовски угнетающе. В конце концов, я закончил бы тем, что всадил в себя пулю, чтобы не видеть все это ужасное дерьмо каждый раз, когда закрываю глаза.