Чтение онлайн

Ивонн была готова пойти на риск, на который не согласилась бы в другом случае. Ради одной мысли о ребенке, которого могло бы вовсе не существовать, она была готова принести себя в жертву. Как и все ее врачи, она тоже не хотела говорить о своем репродуктивном здоровье, но ею двигали совсем другие причины.

Я думаю, так мало людей имеют представление о нашей работе, потому что в культуре – и в медиа, и в искусстве – беременность сводится к образу «жили долго и счастливо», без сложностей, нюансов и погружения в тему. О достоверном отражении опыта репродуктивной жизни во всей ее пропитанной кровью сложности речь практически никогда не идет.

Я заметила одну вещь: стоит кому-то спросить меня о моей профессии на любом обеде или пикнике, как через 15 минут вечеринка испорчена. Я оказываюсь в центре напряженного разговора об эпидуральной анестезии, плацентах или выкидышах – совсем не о том, что принято обсуждать за коктейлем. Я могу говорить об этом не только с рожавшими женщинами, но и с мужчинами-отцами и даже с другими родственниками – тетями, дедушками, невестками. Это люди, которые продолжают осмыслять произошедшее с ними или их близкими через месяцы, даже годы после событий репродуктивной жизни, и это осознание дается им с трудом. Иногда им сложно отойти от пережитого восторга или радости, но часто к этим чувствам примешивается изрядная доля страха и непривычно сильный гнев.

Даже если эти люди изучили факты – прочитали книги или прошли курсы гипноза для беременных, – что-то в этом событии стало для них неожиданно восхитительным или неожиданно ужасным. Они по-прежнему не могут прийти в себя после случившегося, потому что оказались абсолютно не готовы к тому, что увидели или почувствовали.

Во время обедов мы обсуждаем эпидуральную анестезию, которую ввели слишком поздно, или кесарево сечение, начатое слишком рано, обшарпанные больницы, в которых им приходилось рожать, или просто постоянные небольшие ошибки медицинского сопровождения. Как мне кажется, они пытаются справиться с когнитивным диссонансом. Физическая реальность этого опыта не соотносится с тем, к чему готовит сформированная вокруг нас картина мира. Неожиданностью становится еще и то, насколько стремительно человек теряет контроль над ситуацией, превратившись в пациента. Множество эмоций требуют осмысления, но, наверное, чаще всего я слышу фразу: «Жаль, что никто не рассказал мне об этом».

Недостаточно детальное и глубокое раскрытие информации – проблема всех отраслей медицины, но, я считаю, в отношении беременности и осложнений при беременности она стоит особенно остро. С одной стороны, как я уже сказала, мы ждем от этого события того, чего не ждем от другого клинического опыта. Мы думаем, что беременность и рождение ребенка сделают нас счастливыми, дадут целостность – у нас нет подобных ожиданий при удалении аппендицита или сканировании костей.

С другой стороны, это важно потому, что имеет отношение к большинству людей. Мы действительно мало и недостаточно детально говорим об инфаркте и раке, но инфаркт и рак случаются не со всеми. При этом каждый из нас был рожден.

В широком публичном обсуждении мы не делимся реальным опытом или полезной информацией о репродуктивном здоровье, возможных сложностях с ним и обо всем, что на него влияет. Мы скрываем или игнорируем правду. Мы покупаем розовые или голубые воздушные шары и ставим на этом точку. Но, оказывается, недостаточно глубокое освещение этих вопросов приводит к серьезным проблемам.

С течением беременности состояние Ивонн ухудшалось. Было практически невозможно контролировать кровяное давление, уровень сахара то падал, то поднимался. Ей проводили по шесть сеансов диализа в неделю, пытаясь очистить кровь и повысить шансы на успешное развитие беременности, но часы, проведенные на аппарате, приводили к другим осложнениям. Ивонн была на 24-й неделе, когда ее госпитализировали. В обычной ситуации на этом этапе плод имел бы шанс выжить за пределами материнского тела. Но ее плод развивался медленно, во многом из-за обширного сосудистого заболевания. Проблемы распространялись на кровоснабжение матки и плаценты, поэтому эмбрион не получал достаточно питания: на 24-й неделе он выглядел скорее как 20-недельный. В результате долгого и сложного обсуждения с неонатологами и Ивонн мы решили не контролировать состояние малыша все время. Мы не могли провести роды – при таком весе он бы не выжил. Мы проверяли его пульс раз в сутки, и Ивонн знала, что в любой из дней мы можем не услышать сердцебиение, что в конце концов эмбриону может не хватить кислорода и питания, получаемого через неразвитую плаценту, чтобы продолжать жить.

Потом закончилась 25-я неделя. Несмотря на все проблемы внутриутробной среды, мы каждый раз слышали сердцебиение. Прошла 26-я, за ней – 27-я неделя. На 28-й неделе плод, наконец, достиг веса 500 граммов – примерно столько в среднем весят малыши на 24-й неделе. В процессе постоянных обсуждений с педиатрами и пациенткой мы наконец пришли к тому, чтобы использовать фетальный монитор для этой беременности высокого риска.

В первый день кривая частоты сердечных сокращений плода выглядела ужасно: согласно показателям, он страдал от постоянной нехватки кислорода. Никто не хотел, чтобы этой нездоровой пациентке пришлось проходить экстренное кесарево сечение, поэтому мы готовились к проведению операции на протяжении всего дня, подключив анестезиолога, врачей интенсивной терапии, уролога и других специалистов.

Ивонн отвезли в операционную. Процедуру проводили под общим наркозом – с ее заболеванием сердца было слишком опасно использовать обычную спинальную анестезию. На животе сделали большой вертикальный надрез, чтобы достать младенца максимально бережно. Когда врачи достигли матки, то раскрыли ее, как раковину устрицы – ее размер не позволял извлечь ребенка другим способом. Малыша передали неонатологам, которые ввели ему в горло самую тонкую из доступных трубок и отвезли его в отделение интенсивной терапии для новорожденных. Еще через час наша команда выкатила из палаты пациентку, по-прежнему под анестезией и с трубкой в горле, в сторону отделения интенсивной терапии для взрослых. Мы не были уверены, что кто-то из них выживет.

В наших обсуждениях, которые портят вечеринки, отражаются не только противоречивые чувства отдельных людей. Когда медиа ограничиваются в изображении беременности обаятельными картинками и не показывают сложности, это создает проблемы для общества на многих уровнях. Женщины часто оказываются не готовы к принятию решений или потрясены последствиями выбора, этот опыт травмирует их, потому что сложившееся у них представление о беременности далеко от правды жизни.

Отсутствие достоверного изображения этого опыта становится проблемой и для семей. Из беременности, рождения, бесплодия, появления и потери детей берет начало история каждой семьи. Часто именно вокруг этих событий и того, произошли ли они с человеком, строится его жизнь. Не имея реального представления об этом опыте, мы можем потерять связь с историей собственной семьи или теми переживаниями, через которые пришлось пройти нашим самым любимым людям.

За пределами семьи, на следующем уровне, отсутствие подробного обсуждения женского здоровья становится проблемой для медицины – и для пациентов, и для врачей. Однажды в мою смену сразу после рождения ребенка у женщины остановилось сердце. Акушеры объявили код происшествия – по этому сигналу, который передается по всей больнице, команда из нескольких специалистов с необходимым оборудованием незамедлительно прибывает для реанимации пациента. Но бригада не могла нас найти – ни один из врачей прежде не бывал в родильном отделении. Они не знали, в какой лифт зайти и на каком этаже выйти. Когда они наконец нашли отделение, их остановила запертая дверь. В этой части больницы установлена система безопасности, созданная, чтобы исключить возможность похищения младенцев. Но администрация больницы не позаботилась о том, чтобы обеспечить доступ реанимационной бригаде. Из-за всех этих просчетов, из-за пренебрежения к нашей работе, проявляемого институцией на всех уровнях, были потеряны драгоценные минуты, и реанимация пациентки началась позже. (Реаниматологов в итоге впустил студент-медик, который услышал, как кто-то барабанит в запертую дверь, и показал бригаде нужную палату.)

Это всего один из миллиона примеров того, как пациентки страдают, потому что здоровью женщин отвели свою отдельную нишу. Я могу рассказать тысячи историй женщин, не получивших своевременную помощь, потому что врач приемного покоя не проводил гинекологический осмотр при кровотечении из-за «чувства неловкости». Так что они просто оставляли их и дальше истекать кровью. Могу рассказать еще с десяток историй о нейрохирургах, с которыми мы вместе вели пациенток с небольшими доброкачественными опухолями мозга. Они безапелляционно рекомендовали кесарево сечение, потому что считали его меньшей нагрузкой на организм (поверьте профессионалу, это не так). Могу рассказать о врачах Ивонн, которые проводили ей диализ, но ни разу не подумали предложить контрацептивы или хотя бы направить к тому, кто предложит.

Мы платим высокую цену за свое молчание. Когда мы не обсуждаем женское здоровье публично, наше правительство ежедневно принимает законы в отношении женского тела, в которых практически нет достоверной информации. Чаще всего их пишут люди, которые не знают, что значит жить в способном к зачатию женском теле, и не понимают, чего стоит забота о нем. Все это приводит к плохим и часто опасным политическим решениям.

Наконец, есть мой личный уровень. Я – врач-перинатолог, я посвятила женскому здоровью всю свою жизнь. Но еще я женщина и мать. Если быть до конца откровенной, хотя в моей репродуктивной жизни мне удалось все, чего я хотела, ничто не далось мне легко. Часто единственными людьми, с которыми я могла говорить откровенно, которые понимали, что я испытываю, становились мои коллеги. Я думаю, это неправильно. Мне казалось тогда и кажется теперь, что, даже если у человека нет знакомых перинатологов, рядом должны быть люди, понимающие суть происходящего, имеющие представление о нашей работе.