Чтение онлайн

Я согласно закивал. Мол, понимаю. И слава Богу. И жаль, что та самая Афина с такой вот редкой фамилией погибла...

Не знаю, до чего бы мы с этим экзальтированным Засядько договорились, как вдруг на соседней кровати в сознание пришел, а точнее было бы сказать "забрел", Дидимов-Затонский.

Он заворочался на матрасе. Застонал. Когда я подъехал к нему на своем медбратском кресле, он воззрился на меня осмысленным взглядом много пережившего человека и сказал, обращаясь, впрочем, не ко мне, а к Засядько.

– Тёма, мать твою...

– Да, Виктор Ростиславович? – Засядько встал, подскочил к кровати Дидимова-Затонского и воззрился на того с нежностью и надеждой.

– Я вижу, – речь давалась майору с трудом, припоминаю, я сам говорил так же в разгар сильной ангины, – Вижу... Наши... Про нас... Не забыли...

– Да-да, это пилот-истребитель, Пушкин его фамилия... У него сестра талантливая, Полина, – затарахтел Засядько.

Майор Дидимов-Затонский выставил вперед исчерченную глубокими линиями ладонь, словно эта ладонь должна была не только заткнуть Засядько рот, но и вообще – закрыть всё пространство от акустических колебаний.

– Потом... А пока... Отдай... Ему... Пилоту... Дело №24... Пусть скопирует... И позаботится... А то знаешь, как оно бывает... Мария Ивановна, голубка наша, должна знать...

Засядько застыл. Как будто услышал что-то непотребное.

– Но я не могу! Это же секретное дело... Сверхсекретное! – Убежденно возразил он.

– Отставить "не могу"... Я приказываю... Отдать... Ему... Пусть скопирует... – повторил Затонский, указывая в мою сторону скрюченным пальцем, будто я был не человеком из плоти и крови, а картонным манекеном-зазывалой с крыльца книжного магазина.

Засядько помрачнел лицом. Умолк – как видно в тишине ему было легче смириться с волей старшего по званию.

Он заковылял к встроенному в стену стеклянному шкафчику. Достал оттуда свои форменные брюки, местами изорванные, местами в пятнах засохшей крови. Произвел какую-то неразличимую манипуляцию с пряжкой ремня и извлек из нее твердотельный накопитель величиной с монету.

– Держите, – сказал он мрачно. – Дело номер двадцать четыре. Совершенно секретное.

– Благодарю, – сказал я.

Больше всего на свете я ненавижу всё совершенно секретное. Может быть, поэтому я и пошел в пилоты?

Не успел я возвратить Засядько его твердотельную прелесть, как дверь палаты распахнулась и в полосе белого света показалось гладковыбритое лицо Сержанта.

Глаза его жизнерадостно сияли.

"Неужели коньячку тяпнул?" – С тоской подумал я.

Но дело было не в коньячке.

– Вы мне нужны, Шура... Срочно... А потом, буквально через десять минут, вы сможете вернуться к своим товарищами. Да и вообще, имейте в виду, что с этой минуты за их здоровье и судьбу отвечаете вы... Похоже, вы еще не привыкли к этой мысли.

Я обернулся и поглядел на Засядько – дескать, вы слышали? Отвечаю я. Значит, слушайтесь меня теперь, как дети отца.

Походкой страшно авторитетного перца я проследовал за Сержантом. Мы оказались в той же комнате с лазурью на потолке, где я уничтожал несвежие конфеты. Только теперь всё в ней несло следы сверхбыстрых сборов.

А на письменном столе важной персоной стоял синий походный рюкзачок, судя по взгорбленному рельефу его стенок набитый до отказа.

– Я, собственно, хотел попрощаться, – бодро произнес Сержант.

– Попрощаться? А куда... вы?..

– В таких случаях моя бабушка Матрена Афанасьевна говорила "не закудыкивай дорогу".

– А если серьезно?

– А если серьезно, за нами выслан транспорт.

– Выслан наследниками Вохура? – Попробовал угадать я. – Учителем Калишем?

Сержант поглядел на меня, как глядели иные кадеты пятого курса, когда я вдруг в разговоре упоминал их пассий из времен, когда они были курсе на первом. "Ты б еще маму вспомнил", – вот что значил этот взгляд.

– Нет. Мир манихеев ни меня, ни моих товарищей больше не интересует. Как и Глагол в целом. Ведь нас ждет новый мир, значительно более волнующий, справедливый и добрый...

– Вы нашли пресловутый "другой глобус"?.. А, погодите! Речь, что ли, идет об окрестностях какой-то из "точек Казимира"?! – Проявил памятливость я.

– Именно! Поглядим, так ли у них здорово, как о том сказывают немногие доверенные источники, – с этими словами Сержант надел лямку рюкзака на левое плечо и, особым туристическим движением, вкрутился в правую. – Собственно, наш транспорт уже сел на крыше.

– Могу ли я вас проводить? – Спросил я, неожиданно сильно волнуясь.

– Нет.

– Зачем же вы меня тогда позвали?

– Хотел подарить вам, Шура, одну вещь. Никогда не забуду ваши глаза во время нашей первой встречи... В них было что-то ветхозаветное. В общем, этим подарком я хотел бы выразить вам благодарность, – и Сержант протянул мне невзрачные, но тяжелые перчатки из неизвестного мне материала.

– Благодарность? Но за что? – Искренне не понимал я, хотя подарок, конечно, взял.

– За то, что у вас покладистый характер, Шура. Это раз. Вот сегодня там, на космодроме возле дамбы, вы могли бы полезть в бутылку, размахивать табельным оружием, качать права... Пришлось бы применять силу, урезонивать вас... А так вы увидели, что мы – нормальные люди, и повели себя как нормальный человек... Я благодарю вас за то, что вы и ваши подчиненные не стали проецировать на нас свое социальное сумасшествие и свою агрессивность... Это дорогого стоит, поверьте!

Я кивнул. Не так уж часто меня благодарили за то, что я – "нормальный человек" с "покладистым характером".

– А еще я благодарю вас, Шура, за то, что вы и ваши товарищи так кстати прибыли...

– В смысле?

– Теперь, когда вы все здесь, я со спокойной совестью могу оставить раненых на ваше попечение. Не будь вас, пришлось бы их просто бросить. А это непорядочно...

– С каких это пор манихея беспокоит такая эфемерная и социально обусловленная субстанция, как порядочность? – Не удержался от иронии я.

– Вы нас плохо знаете, Александр. Впрочем, я вам это уже сообщал, – Сержант махнул рукой, словно хотел добавить "что с вас взять, с дураков!", но из вежливости сдержался. – Перчатки неужто не попробуете?