Чтение онлайн

— В эту отсидку мне не везет, — говорил Борис Петрович, прилаживая трубу к печке, которую он сделал из листового железа. — Из БУРа не выхожу. Но сейчас буду сидеть тихо, как мышка. Вот печечка, видите, как я быстро листы заварил? У меня практика. На одной командировке я сказал хозяину, что я сварщик. Ха-ха! Он спросил, могу ли я варить ферму. Я, конечно, сказал, что могу. Работал я два месяца, а когда ферма была уже почти готова, начальству почему-то взбрело в голову посмотреть, как идет работа. Главного инженера чуть не хватил удар. А хозяин кричал: «Ты что же это, сволочь, наделал? Что наделал?» Посадили меня в БУР, но с тех пор я умею варить.

Борис Петрович замотал стыки на трубе асбестовым шнуром и зажег дрова. В печке запылало пламя.

— Чудесно мы заживем здесь, — пообещал Борис Петрович, — как короли. Вот планчику бы немного покурить. Вы знаете, что это такое? Это же такая прелесть! Такая прелесть! Перед последней отсидкой мы с приятелем одного китайца раскололи. Взяли у него целый пуд плану. Вы представляете, что это такое? В Сибири план стоит три рубля грамм. Китаец, сволочь, не отдавал план. Уж мы его мурыжили, на раскаленную печку садили, по пяткам стегали железом — ничего не помогало. Потом приятель догадался — подвесили мы его мальчишку, лет шести малыша, под потолок, так жена ему давай орать: «Отдай ты им, ведь им ничего не стоит пацана задушить, а потом нас». Отдал. Такой жадный был китаец.

Борис Петрович улыбнулся:

— Не робейте, все будет хорошо!

В комнату ворвался бригадир.

— Уходите побыстрее, — сказал он. — Хозяин идет. Увидит вас в этой комнате — меня раком поставит.

Мы быстро закрыли дверь на замок и побежали на улицу, но в дверях столкнулись с начальником и несколькими надзирателями.

— Вы что здесь делаете? — спросил хозяин.

— Работаем, — ответил Борис Петрович весело и нагло.

— Работаете, — недовольно проворчал начальник. — Знаю я, как вы работаете. Неужели ты, Тащилин, не можешь никакую работу исполнить? Тебе бы на стройке работать, а ты все уклоняешься.

— Вы же знаете, у меня руки вывернуты, — с готовностью ответил Борис Петрович. — Вы же…

Начальник оборвал его:

— Ну, какую-нибудь легкую работу ты можешь выполнять?

— Трудно мне, — сказал Борис Петрович. — Вы же знаете, что меня менты за руки подвешивали. Что я больной.

Начальник поморщился.

— Я не поверю, что ты не можешь выполнять легкую работу, — вмешался кум. — У меня сынишке шесть лет, и то от крыльца снег отгребает.

— О! — Борис Петрович посмотрел куму в глаза. — Так он же у вас здоровенький, гражданин начальник. А я больной, меня менты…

— Заткнись, — крикнул кум, — Я тебя в БУР упеку, бездельник!

— А вы что здесь делаете? — обратился ко мне начальник лагеря.

Можно было, конечно, что-нибудь придумать, но я предпочел перевести разговор на другую тему.

— Вы мне как-то обещали, что подадите протест в суд, если выяснится, что я действительно с первой судимостью попал в лагерь для рецидивистов. Вы, конечно, выяснили, что я не лгу. Как насчет протеста?

И тут… Этот случай мне не забыть. Такого не видывал никто и никогда: начальник лагеря смутился! Он слегка покраснел и неуклюже поправил фуражку.

— Мы не разобрались, — промямлил он, — нам дали разъяснение… Все правильно у вас, но я еще с вами побеседую по этому вопросу.

Мне хотелось, как Фаусту, крикнуть: «Остановись, мгновенье, ты — прекрасно!» Но я не стал портить себе впечатление и опрометью бросился за Борисом Петровичем.

— Здорово, — похвалил мой новый приятель. — А вы обратили внимание, как они не любят, что я им напоминаю о том, что меня менты подвешивали? Я еще пацаном был, лет семнадцати. Они мне назад руки заломили, завязали и веревку через крюк на потолке перекинули. Подняли меня от земли — и так я провисел шесть часов. Руки в плечах, конечно, вывернуты, потому и силы никакой нет. Но этот-то хозяин неплохой, с ним жить можно. На соседней зоне зэки на него тоже не обижались. Вы знаете, почему он перевелся оттуда?

Да, я знал. Рассказывали, что он пришел на работу со своим девятилетним сыном и оставил его на несколько минут, чтобы позвонить из кабинета. У мальчика мяч закатился в запретку, и он полез доставать его. Уже смеркалось, и часовой, заметив, что кто-то движется по полосе, в соответствии с инструкцией расстрелял ребенка очередью из автомата. Начальник лагеря не мог больше работать на прежнем месте, но службу не бросил, искренне, видимо, полагая, что делает нужное и полезное дело.

Решата выписали из больнички едва у него прекратилась кровавая рвота. Его предупредили: не будет работать — изолятора не избежать. Для язвенника это равносильно смертному приговору. Решат, согнувшись и хватаясь за живот, вышел в рабочую зону, где, на счастье, можно было приткнуться у нас в комнатке, возле новенькой железной печки. Пламя в ней бушевало и ревело, раскаляя докрасна тонкие железные листы. Комната была полна табачного дыма, вони от сушившихся портянок и грязной матерщины. Борис Петрович был сегодня в отличном настроении. Пришел этапом его старый друг Чапа, которого он не видел более десяти лет. Друзья вспоминали минувшие дни и былых друзей, большинство из которых уже лежало в могиле.

— А Питерский, друг-то твой неразлучный?

— Да, Питерский, — улыбнулся Борис Петрович. — Вышку дали. Помнишь, как мы с ним в Норильске сукам головы рубили? Ну, Питерский, падла буду, хорошо это делал. Я рублю, рублю по шее, а башка не отлетает. А Питерский как-то ловко, бац — и с одного удара отрубил. Ну, орет на меня: чего ты там? А я с трудом отрубил, весь кровищей забрызгался. Вот смеху было, когда мы их головы на вахту принесли. Да, времена были — не то, что сейчас. Сейчас стукачи гуляют, не стесняются и говорить, что стучат. А раньше к хозяину никто один не ходил, всегда с кем-то, чтобы свидетель был, что не стучит, не продает никого. А кстати, Чапа, не слыхал ли ты чего-нибудь о Блатном? Куда он подевался?

— А-а-а, Блатной-то? Неуж не слыхал? Под вышак [14] пошел. С ним смех получился. Удалось ему свалить на поселение [15] . Там встретил одного хмыря, с которым у него были старые счеты. Так Блатной собрал еще троих парней, они этого хмыря раком поставили, а потом распилили бензопилой.

Друзья весело расхохотались.

— Ну, Блатной, ну, Блатной, падла буду, веселый парень, — восторженно сказал Борис Петрович.

— Ты-то сидел уже не так, — поучал Чапа. — Вот в старое время. Да ты вроде застал уже заваруху перед амнистией? Помнишь, сколько полегло? Нашу зону прямо из пушек прямой наводкой.

Решатик сидел в углу, прижав ладони к животу, и натянуто улыбался.

— Держитесь, Хоттабыч, — подбадривал Борис Петрович. — Придет время, и эта кровавая свора поплатится за все. Не за нас; мы — уголовники, до нас никому дела нет и никому не жаль. Но за таких, как вы, она поплатится, и не забудьте записать им и нас, лагерную сволочь. Припомните им разделку по мастям. Сами уже не могли заставить людей работать, так придумали эти масти. Сколько крови пролилось — мне ли не знать, я сам с ворами сидел. Выпейте чайку, Хоттабыч, вам полегчает.