Чтение онлайн

Когда эти господа ушли, я подал Иннокентию Игнатьевичу справку о своем здоровье. Он просмотрел ее, спросил, как чувствует себя доктор Овчинников, и, не дожидаясь ответа, сказал:

— Теперь все в порядке. Поезжайте в Кому и работайте пока в своем волостном правлении. Как только вопрос в Томске разрешится, мы вас вызовем. Недели через три, я думаю… Не раньше. Но на всякий случай будьте готовы.

Потом Иннокентий Игнатьевич посмотрел на мою длинную шубу, подпоясанную кушаком, усмехнулся и прибавил:

— И полушубочек надо сшить. Поаккуратнее. На государственной службе будете состоять. В почтовом ведомстве. Это вам не волостное правление, где все провоняло табаком и овчиной. В таком виде больше пристало в ямщиках ходить. Ну, бывайте здоровы…

И Иннокентий Игнатьевич стал заполнять какие-то почтовые бланки.

После поездки в Новоселову я как ни в чем не бывало продолжал работать в волости. Более того, по совету Ивана Фомича, я на пять дней созвал волостной суд, чтобы в случае моего поступления на почту не оставлять после себя груду нерассмотренных дел. И по моему вызову в волость съехались наши судьи и десятки мужиков из всех наших деревень разбираться со своими кляузными делами. И наша волость, как и раньше, на несколько дней наполнилась шумом и гамом, и дедушко Митрей ходил и ходил к тетке Матрене за пивом для судей и для нашего начальства.

Пока тянулось ожидание вызова в Новоселову, я надоедал Ивану Фомичу расспросами о своей будущей работе на почте: чему там будут обучать меня и где я буду работать потом, когда закончу свое обучение? Особенно интересовал меня вопрос о том, обязательна ли для почтовых работников казенная форма, в которой я видел в Новоселовой Иннокентия Игнатьевича, Ивана Аркадьевича и господина Угрюмова. А может быть, эта казенная форма совсем не обязательна и я смогу служить после своей подготовки в штатском платье?

За время своей двухлетней работы в волостном правлении я почти каждый день видел нашего комского урядника, причем всегда в казенном полицейском мундире. И фельдшер Стеклов, и учителя являлись к нам тоже одетыми по форме, с какими-то значками и светлыми пуговицами. А во время работы в канцелярии крестьянского начальника я наблюдал его и станового пристава, одетых тоже по форме. И хотя я привык уже видеть этих людей облаченными в казенные мундиры с погонами, петлицами и яркими, светлыми пуговицами, однако смотрел на них все еще по-кульчекски, то есть помнил о том, что в народе чиновников называют лягавыми.

Я понимал, конечно, что казенную форму на учителе и фельдшере мужики не одобряют, но терпят, а погоны, петлицы, кокарды и светлые пуговицы пристава и крестьянского начальника приводят их в ярость. Все это я хорошо понимал и не мог при этом уйти от мысли, что мне в недалеком будущем придется облачиться в форменную почтовую одежду с петлицами, со светлыми пуговицами и большой кокардой на головном уборе и я оторвусь уже от своей крестьянской родовы, отдалюсь от нашей крестьянской жизни и приобщусь по своему внешнему облику к этим начальникам, поставленным высшей властью над народом. А потом, я был уверен, и в этом у нас в волости ни у кого не было сомнений, что народ так или иначе в скором времени начнет расправляться с начальством. Во время этой кутерьмы мужики не будут особенно разбираться, кто служит в полиции, а кто на почте, а будут бить всех, кто носит форменные мундиры. Так что в случае чего мне, как писарям, учителям и фельдшерам во время первой мобилизации, придется прятаться где-нибудь от кулачной расправы мужиков.

Все это я довольно невразумительно изложил Ивану Фомичу. Он подумал немного и начал наставлять меня уму-разуму.

— Ты прав в том, — объяснил он мне, — что не хочешь отрываться от своих родных, не хочешь терять своей кровной связи с народом. Будь тем, кто ты есть. Учись, думай, работай, подражай хорошим примерам, но во всех случаях жизни оставайся самим собой, человеком из народа. Иначе грош тебе будет цена.

Ты прав и в том, что народ так или иначе непременно будет сводить счеты со своим начальством. Это вопрос времени. И тебе надо понять, что почтовые работники не относятся к тому начальству, которое называют в народе лягавыми. И вообще, они не начальники. Подобно учителям и фельдшерам, они не притесняют и не обдирают народ. Наоборот, они должны помогать ему. Одни по части здоровья, другие по части грамотности, а почтовики по части установления почтовой и телеграфной связи для населения. Так что на этот счет ты особенно не волнуйся. Хоть тебя и заставят на почте надеть казенную форму, но от этого ты не сделаешься «лягавым» в том смысле, в каком народ представляет себе крестьянского начальника и станового пристава. И не думай о том, что мужики будут расправляться с тобой.

Почта и телеграф им нужны будут для того, чтобы установить в жизни новый порядок, без становых приставов и крестьянских начальников. Тебе надо кончить все свои сомнения насчет казенной формы. Не такой уж это важный вопрос, чтобы придавать ему большое значение. Для тебя сейчас есть вещи поважнее. Сейчас тебе надо думать о том, как жить и что делать, когда ты закончишь свою служебную подготовку на почте и сделаешься самостоятельным человеком, обеспеченным постоянной работой и твердым, хоть и небольшим, жалованьем.

И дальше Иван Фомич стал вразумлять меня насчет того, что мне надо будет делать, когда я пройду в Новоселовой практический курс почтово-телеграфного дела.

— Парень ты толковый, старательный и в течение трех месяцев освоишь это несложное дело и научишься работать на телеграфном аппарате. И тогда тебя назначат в одно из почтовых учреждений Томского почтово-телеграфного округа, куда входят все почтовые и телеграфные учреждения Томской и Енисейской губернии. Это значит — около двух десятков больших городских контор и несколько сот отделений. С твоими данными тебя назначат, наверно, в Ачинск, Барнаул или Новониколаевск, где, говорят, почтовые работники буквально задыхаются от работы. Знаешь, сколько теперь идет писем от солдат? Ведь несколько миллионов стоит под ружьем, и все пишут и пишут… А могут загнать куда-нибудь в глубинку, вроде нашей Новоселовой или Балахты. Это, конечно, хуже, но не беда. Оттуда можно перевестись под благовидным предлогом в какой-нибудь город. В почтовом ведомстве, я знаю, это возможно. Сейчас тебе важно выбраться отсюда. А там открытая дорога. Я советовался насчет тебя с сисимским учителем. Он говорит, что сейчас издаются хорошие пособия, по которым можно самостоятельно готовиться за гимназию, за реальное училище. Он сам выписывает «Гимназию на дому» и готовится по ней. Через год, говорит, буду сдавать экзамен за шесть классов, а через два года за весь гимназический курс. А потом собирается учиться в университете. И все сам, один, без посторонней помощи. Шуточка сказать! Хорошо было бы тебе съездить к нему в Сисим да расспросить его обо всем. Вот о чем надо тебе думать, а не об этом дурацком казенном мундире со светлыми пуговицами, в который тебе не хочется влезать. Это хорошо, конечно, что тебе не хочется выглядеть чинушей. Но можно хорошо работать и в почтовой форме. Работай и учись, читай и учись, может быть, и в самом деле выйдешь в люди. А мы… а мы будем корпеть в сельских писарях и ждать лучших времен. Но это уж другой разговор!

Вызов в Новоселову, как ни ждал я его с каждой почтой, застал меня врасплох. Он был запечатан в большой конверт и оказался маленькой бумажкой от Иннокентия Игнатьевича о том, что вопрос о моем поступлении учеником в почтово-телеграфную контору наконец разрешен и теперь мне следует как можно скорее приезжать к месту своей новой работы.

Получив такое письмо, я прежде всего показал его Ивану Осиповичу. Из всех моих писарских учителей он один оставался в волости и знал, что я жду вызова в Новоселову. Он прочитал письмо Иннокентия Игнатьевича, и лицо его просияло.

— Сейчас объявим или как? — спросил он меня. Потом подумал немного и решил: — Лучше завтра всем скажем, а сегодня сообщим об этом только Фомичу.

И мы стали сортировать привезенную Липатом почту.

Тем временем в волость стали приходить наши завсегдатаи. Раньше они являлись к нам часа за два, даже за три до приезда Липата из Новоселовой. И в нашей канцелярии получалось что-то вроде праздника. Мужики в прихожей при виде фельдшера, урядника, нескольких учителей, местного богача Паршукова и прочей комской «алистократии» переставали шуметь и матюгаться, а если и матюгались, то очень осторожно, чтобы не привлекать к себе внимания. Ну и писаря тоже чувствовали себя все время на народе и держались как в гостях. Все было обходительно и уважительно, как на большом празднике. А с отъездом Ивана Иннокентиевича все стали приходить к нам как-то неохотно, недружелюбно поглядывали на закрытую дверь Ананьева и молча ждали, когда мы рассортируем нашу почту. Так и сегодня. Первым, как всегда, пришел наш комский фельдшер Стеклов с Таисией Герасимовной. Потом заявился агент компании «Зингер» Кириллов, а потом стали подходить наши остальные завсегдатаи. Позже других явился Иван Фомич. Он, по старой привычке, стал помогать нам рассортировывать полученную почту. Увидев наши веселые заговорщицкие лица, он сразу догадался, что я получил вызов в Новоселову, и тоже расплылся в улыбке. Потом вызвал меня в судейскую, взял у меня бумажку от Иннокентия Игнатьевича, прочитал ее и вдруг почему-то расстроился. Я, глядя на него, совсем растерялся и не знал, что делать, как вести себя. Но Иван Фомич поплакал самую малость, а потом рассмеялся, схватил меня в охапку, крутанул несколько раз и сказал:

— Это я от радости за тебя немного расчувствовался. Теперь тебе открытая дорога. Только знай работай. Ну а мы будем уж здесь коптеть. Наше дело конченое.

На другой день я с утра явился к Ананьеву и заявил ему, что получил вызов из Новоселовой и уезжаю туда насовсем учеником в почтово-телеграфную контору. Ананьев не выразил ни радости, что я устраиваюсь учеником на почту, ни сожаления, что я покидаю волость и заменить меня некем. Он равнодушно выслушал меня, попросил передать все судебные дела Ивану Осиповичу, отсчитал мне семь рублей пятьдесят копеек заработанного мною жалованья, а потом стал своим кривобоким почерком сочинять какую-то строгую государственную бумагу.