Чтение онлайн

Госпожа-наставница Алга в письме выразилась ясно: "В случае кончины моей господину Мартису Барну предписываю доставить прах мой к побережью Белого Камня, где прах мой должен быть развеян на выходе из бухты, на ветру промеж скал Белых Врат". В местечко, где вел - ладно, что уж там, едва-едва начал обустраивать - свою нехитрую чародейскую практику Мартис Бран, письмо и покрытую синей глазурью урну доставил Оглобля. В первую минуту Мартис принял нежданного гостя за ссохшегося от солнца немертвого, и только когда попытался избавиться от него, понял с огромным удивлением, с чем имеет дело. Ни чары упокоения, ни колдовской огонь Оглоблю не брали - тот лишь скалился безобразным ртом, источая вокруг себя отвратительный запах горелых лохмотьев, а сотворенная из глины плоть даже не растрескалась. О называемых полуживыми искусственных телах, наделенных душами нерожденных, Мартис слышал прежде, но никогда не предполагал, что подобное возможно взаправду и, тем более, что на нечто подобное способна его наставница. Простенькие глиняные куклы-чучела, мышиные или птичьи, с помощью которых чародеи следили друг за другом, ему уже приходилось видеть, но настоящие полуживые были для него мифом далекого материка Алракьер, где многие века назад коптил небо некто - то ли какой-то великий колдун, то ли полубог - прозванный Хозяином Камня за мастерство в сотворении каменных тел. Но потом Хозяин то ли умер, то ли, выйдя за границы познаваемого мира, забылся беспробудным сном, и вместе с ним исчезло и его великое искусство - если вообще, конечно, когда-нибудь существовало; Мартис в том сомневался, но возвышавшийся посреди комнаты Оглобля, уместный в ней не более, чем любая оглобля в жилой комнате, всякие сомнения развеял. Существовал когда-нибудь легендарный Хозяин или нет, но сотворенный Алгой полуживой существовал - здесь и сейчас, в несчастливой жизни Мартиса Брана, и его присутствие требовало внимания.

"Немертвые - те, кто не сумел принять смерть, полуживые - те, кто не сумел ее отринуть" - к этой неопределенной фразочке из старинной книги сводилось все, что Мартис знал о приставленном к нему создании, так что, в сущности, он не знал ничего. Но возненавидел полуживого так быстро и глубоко, как никого другого. Оглобля не говорил, даже нормального имени - такого, какое мог бы называть - не имел. Его заботило только то, чтоб Мартис вез урну по месту назначения без значительных задержек... Даже охранять урну - и то было заботой исключительно Мартиса! Хотя кулаками Оглобли можно было камни дробить - с него бы ни убыло. Однако полуживой безмолвно двигался за Мартисом след в след, наблюдал из-под прикрывающей оголенный череп повязки мутным взглядом и не позволял нигде задерживаться. Мартис несколько раз пытался избавиться от навязанного провожатого сам, нанимал знакомых и незнакомых встречных чародеев, один из которых даже принадлежал - или говорил, что принадлежал - к Кругу - но Оглобля был, казалось, неуязвим. Мартис клялся Оглобле памятью матушки и всей родни до седьмого колена выполнить поручение сам, без надзора - но где там...

Пятьсот тридцать шесть миль! Пешим, конным, с попутными лодками и фургонами, побывав в таких переделках, от одного воспоминания о которых до сих пор коленки тряслись. Пятьсот тридцать шесть треклятых миль до Рунлуна, главного порта Белой бухты - и он, Мартис Бран, прошел их все...

Только там ему, наконец, повезло: Первый Страж Врат, достославный Суахим Тарнак, как оказалось, когда-то с Алгой был знаком и согласился помочь с кораблем. Кроме того, чародей хоть и не уничтожил, но приструнил Оглоблю: истинным удовольствием было видеть, как тот - бесполезное, отвратительное недоживое создание!
– надраивает полузаброшенный особняк Суахима наравне со слугами. Госпоже Алге подобное наверняка бы не понравилось... За это Суахиму можно было даже простить трехдневное ожидание, "головастика" и неуютное сосущее чувство, возникавшее под ребрами всякий раз, когда приходилось смотреть на него. Страх перед знаменитым чародеем смешивался со смущением, всегда охватывавшим Мартиса рядом с больными и увечными, и с неуместным любопытством: как-никак, Стражи были редчайшими из редких мастеров. Могущество их соединяло в себе несоединимое, сочетало отвратительное с прекрасным. Защищая проход в бухту, Стражи не только верховодили немертвыми, бесстрашными и неутомимыми бойцами, но и управляли погодой, силой голоса поднимая ветра или оборачивая их вспять. Сотни лет караваны торговых судов покидали бухту, сопровождаемые Песнями Стражей, а без дозволения и помощи Стражей вовсе не смели приблизиться к неприветливому побережью. Немертвая команда по-прежнему верно служила Суахиму - но голос, очевидно, уже изменил ему полностью или отчасти; чародей сипел и хрипел, будто в глотку ему засыпали песка, и три дня изводил Мартиса отговорками прежде, чем вывести "Трепет" в море: по-видимому, дожидался, пока наладится погода. Всех знаменитых чародеев титуловали разными красивыми нелепостями, и если Алга была "Говорящей-с-Камнем", то Суахима называли "Обнимающим Ветер"; говорили, что он необычайно силен даже для Стража. Он совсем не выглядел умирающим: облик и жесты его источали силу и угрозу, - но глубина постигшей его беды была столь очевидна, что Мартиса терялся, как держать себя с ним, стоит ли притворяться, будто все идет как должно, или уместней будет выразить сожаление. Суахим Тарнак в чем-то казался мертвее своих подчиненных. Светло-серые глаза в прорезях маски напоминали прибрежный камень, неживой, холодный, даже когда в сиплом голосе звучала насмешка. Мартис невольно сочувствовал ему, хотя манера чародея не слышать вопросов и обзываться "головастиком" доводила до белого каления. Это же надо было такое придумать! Пусть он, Мартис, был молод, неопытен и, что уж греха таить, большеголов - что с того? Большую голову он с полагал признаком немалого ума, и, в общем и целом, не предаваясь ложной скромности, почитал себя юношей весьма способным и недурным внешне, заслуживающим лучшей судьбы, чем до смерти вкалывать на стройках родного городишки... Что и сыграло с ним злую шутку.

При воспоминании о покойной госпоже-наставнице Мартиса охватывала целая буря чувств. Госпожа Алга Мараин, Алга, "Говорящая-с-Камнем" - взбалмошная, придирчивая, капризная баба! Кара небесная, а не баба! Миловидная - хотя ей минуло сотню, если не две - кто их разберет, этих чародеек - и сулившая плату знаниями, благодаря которым, по ее словам, монеты прям-таки сами в кошельке заводятся... Ага, как же! Мартис сотни раз проклял день, когда нанялся в помощники к чародейке, раскапывавшей какие-то руины в центре его родного Сырьяжа.

Начиналось все неплохо: Мартис рыл землю и таскал камни, аккуратно выбирал из отвалов всякие железки, бережно расчищал специальными щетками напольные узоры-мозаики - одним словам, делал почти привычную работу. Госпожа-наставница Алга вечерами объясняла, что к чему, и в конце каждых десяти дней давала монеты "на расходы": мелочь, однако за игорным столом порой удавалась недурно ее преумножить. Но однажды на рассвете раскоп тройным кольцом окружила гвардия. А в ночь в подземелье что-то рвануло. Так рвануло, что ближайший дом наполовину ушел под землю, а в мэрии Сырьяжа потрескались все витражи, и Мартис с Алгой загнали три пары лошадей, удирая из города. Чародейка отмалчивалась - мол, я не я, и вина не моя - но, припомнив все рассказы Алги и сложив их с теми крохами, что сумел приметить сам, Мартис понял, что к чему. Что бы такое не выискивала Алга в развалинах - оружие, наверное, что еще могло устроить такой переполох?
– делиться с королевским наместником она этим не пожелала. "Нужно выдать ее властям", - в тот же вечер сговорился сам с собой Мартис.
– "Заодно в кошеле обещанные монеты появятся". Но на следующий день, когда их с чародейкой догнали гвардейцы, почему-то пустил в ход свои скудные силенки и даже старый кремниевый пистолет, добывая им обоим свободу.

Когда они наконец-то перебрались через границу, Мартис твердо решил - хватит с него, больше никогда! Он найдет надежную работу, снимет пристойную комнатушку у какой-нибудь одинокой бабульки, всласть нагуляется с пышногрудыми красотками, а потом... Но в ближайшем заслуживающем внимания городке - "Бариче" или "Бервиче", дхервы знают, как это местечко следовало называть - тоже нашлись какие-то замшелые развалины. "Чрезвычайно интересно!" - заявила Алга и взялась за своего незадачливого помощника всерьез; он и заметить не успел, как попал в оборот. Работал как вол, лишь изредка выкраивая время перекинуться вечерком в картишки, а, когда попытался сбежать на пару деньков развеяться - госпожа-наставница, переждав день, парой обольстительных улыбок вызволила его из тюремной ямы, голодного и побитого: все монеты в кошельке почему-то обернулись фальшивками. Хотя он готов был поклясться - еще накануне там было настоящее серебро! Когда Мартис, отложил очередное наиважнейшее"полуночное поручение до утра, провел славную ночку с кухаркой из трактира напротив - на рассвете он обнаружил рядом с собой огромную и склизкую двухвостую ящерицу. Витые рыжие хвосты чудища подозрительно напоминали косы... У Мартиса ушла три дня на то, чтоб вернуть несчастной девице нормальный вид, а госпожа-наставница, сожри ее дхервы, еще и заставила его заплатить хозяину гостиницы за испорченную постель. Все это чародейка проделывала с милой улыбкой, в которой было что-то от матушки, мир ее праху, а что-то от проказливой младшей племяшки, дай небо терпения ее мужу. "А на эту... на эту никакого терпения не хватит!" - негодавал Мартис, пробираясь в пургу с какой-то посылкой, которую нужно было доставить адресату непременно минута в минуту - будто она сгореть в руках могла. И ведь могла! И сгорела, едва адресат что-то сделал с той статуэткой, которая лежала внутри - и попортила искрами Мартису новую куртку. Попортила бы и шкуру, если б он не сообразил отскочить. Хвала небу, он сообразил.

Стоило отдать Алге должное: иногда, отрываясь от безделья, вина, развалин и стеклянной призмы, через которую ночами шепталась с кем-то далеким - чародейка все-таки учила его. И кое-чему дельному научила: он теперь слету понимал, какой новехонький домишко без починки за три года развалится, а какая развалюха еще век простоит. Чуял, где лучше прокладывать стоки, как крепить склоны, выучил кое-какие простые наговоры - чтоб кости лучше срастались и тому подобное. Но сутки напролет проводить по уши в грязи, падая от усталости, а потом корпеть над книгами и бегать у бездельничающей чародейки на посылках, да еще терпеть всякие ее шуточки - такая жизнь Мартиса совсем не прельщала. К тому же Алга явно занималась чем-то, за что совсем несложно было оказаться на виселице... Но даже более всего это его тревожила изысканная переговорная призма. Из слушков и оговорок Мартис знал: где призма - там замешан Круг чародеев, а от сообществ чародейских точно ничего хорошего ждать не следовало. "Хуже обычной бабы - только баба-чародейка, хуже бабы-чародейки - только чародейка из Круга" - проговаривая про себя эту мысль, десять раз Мартис собирался навести на Алгу королевских ищеек. И десять раз отказывался от своих планов. "Дурак потому что", - шепотом плакался он потом зеркалу. Зеркалу - потому как больше было некому, а шепотом - на всякий случай, мало ли, что это за зеркало такое?

Когда Алга одним погожим днем заявила вдруг, что у нее какие-то срочные дела, распрощалась и была такова - Мартис едва не пустился в пляс от счастья. Перебрался из Бариче - или все-таки Бервиче?
– где на него странно косились, в небольшой приграничный городок. Стал обустраиваться там понемногу. Иногда - что уж перед собой-то юлить - становилось скучновато, а порой и досадно - никак, сочла его чародейка полным бездарем, раз отделалась, не прощаясь. Но: "От дурной головы это все" - заявлял тогда Мартис в полный голос, уже без всякой опаски. Жил в свое удовольствие, обвыкся. Даже присмотрел себе девицу.... И тут явился Оглобля.

Явился - и погнал вперед, не давая продыху.

К середине пути Мартис выяснил путем проб и ошибок небольшую хитрость - задержаться в городской гостинице Оглобля не давал, но где-нибудь в пригороде - у живописного озерца, к примеру - можно было пару дней перевести дух, в сырости и холоде, но отоспаться. Открытие это обрадовало Мартиса чрезвычайно: иначе б он, пожалуй, еще в Орикерне от усталости ноги протянул.

Как погибла наставница Алга, Мартис не знал и узнать не пытался. Хоть и гадал порой, чародейские секреты ее подвели или королевские убийцы достали, но за любопытство недолго было и самому головы лишиться, потому Мартис посчитал, что довольно с него и пятисот тридцати шести миль до Белой бухты. Пятисот сорока шести! Еще десять миль насчитывалось от берега до Врат...На последнее обстоятельство он досадовал более всего.

"Что я здесь-то забыл, а?!" - Мартис вцепился в перила, чтобы не упасть. Письмо не обязывало его участвовать в погребении, Оглобля не принуждал, Суахим не звал - но он, Мартис Бран - дурень, как есть, дурень!
– сам зачем-то попросился на борт. И теперь ждал, что случится раньше - треклятая посудина дотащится до Белых Ворот, вывернется на изнанку желудок, или же он, Мартис Бран, просто сдохнет тут - от запаха гнилых водорослей, от тоски, или от соленой сырости и жары - как самый настоящий пресноводный головастик, если его бросить в море. Мартис не мог объяснить себе, что заставило его повернуться спиной к затененной веранде и ступить с надежного, не норовящего вильнуть в бок при каждом шаге берега на палубу "Трепета". Желание с должным уважением проститься с, какой бы она ни была при жизни, умершей наставницей? Сочувствие к умирающему чародею, за несчастных три дня вымотавшего его немногим хуже, чем Алга за все три года?

Одна мысль была противней другой, и от этих мыслей тошнило все сильнее. И от мутного взгляда Оглобли, следившего за ним, как кошка за мышью... От ходивших туда-сюда немертвых. Все тут было бессмысленно, неправильно, нелепо.

– Неправильно. Не могу больше, раздери меня дх-херв, дх-х...
– Мартис, не выдержав, перегнулся через борт. Его выворачивало, как с прокисшего вина, но легче не становилось. В перекличке команды чудились смешки.

– Не переживай, головастик.

Мартис вздрогнул, когда пальцы Суахима сжали ему виски. Дурнота разом отступила. Хотя Мартис знал, что "бич некромантов" не заразен, и ему ничего не грозило бы, даже дотронься чародей до него голыми руками - все равно от прикосновения шершавой кожи перчаток сделалось не по себе.