Чтение онлайн

Свадьба была сыграна в январе 1689 года. Семейная жизнь не «образумила» Петра. Уже в апреле он оставил молодую жену и умчался в Переславль на верфь. Духовная разность супругов видна из писем. Послания Евдокии — письма несчастной, забытой жены, которая никак не может понять причины равнодушия мужа. Ведь он для нее и «лапушка», и «радость моя», и «свет мой». Все как положено, как во всех грамотках, какие испокон веку писали дворянские жены своим супругам, оставившим их по делам службы. Евдокии невдомек было, что такие послания лишь отталкивали Петра. Ему было нужно как раз иное: чтобы в письмах интересовались делами — галиотами, крепостями и пушками; чтобы не звали домой, а, напротив, сообщали о скором приезде к нему. Так позднее станет делать вторая супруга Петра, будущая императрица Екатерина I, которая могла, не мешкая, отправиться в военный поход или ступить на шаткую палубу корабля. Тем не менее женитьба Петра стала переломным моментом в настроении его приверженцев. С их точки зрения власть регентши исчерпала себя.

Цари выросли, обзавелись семьями. Пришло время для самостоятельного царствования, без Софьи.

Возвращение Голицына из второго Крымского похода резко накалило обстановку. Нарышкины стремились выжать все возможное из благоприятного момента и в какой-то мере сами провоцировали столкновение. Когда правительница попыталась выдать результаты похода за очередную блестящую победу Голицына, Петр демонстративно отказался принять в Коломенском усмирителя «басурман». В ход пошли уговоры, которые в конце концов «сломили» царя. Однако уступка Петра была вовсе не уступкой регентше: во время церемонии Петр принимал, помимо большого воеводы, начальных людей, которых, по-видимому, Нарышкины решили не отталкивать царской немилостью.

Инцидент дал возможность Софье попугать стрельцов: мол, если мы не годны, мы государство оставим, воля ваша, а если годны, «и вы за нас стойте». То была, конечно, поза. Софья слишком любила власть, чтобы отдавать ее добровольно. На самом деле она лихорадочно готовилась к решающему столкновению. Стрельцам раздавали деньги. Шакловитый, собрав верных людей из стрелецких слобод, обещал отдать на разграбление имущество приверженцев Петра, поскольку «сыску никакого не будет».

Не брезговали прямыми провокациями. Выдававший себя за Льва Кирилловича Нарышкина (дядю Петра), один из сторонников Софьи — подьячий Матвей Шорин — по вечерам наезжал на караульных стрельцов и бил их. При этом ряженый Лже-Нарышкин грозил: «Заплачу-де им смерть братей своих!» Побои должны были вразумить сомневающихся: это все цветочки, а вот какие ягодки посыпятся с приходом к власти Петра.

К началу августа отношения между враждующими партиями уподобились туго натянутой струне. Неудивительно, что достаточно было легкого усилия, чтобы она лопнула.

Версия победивших, Петра и Нарышкиных, такова: верные стрельцы из Стремянного полка в ночь на 8 августа в караульном помещении у Никольских ворот Кремля натолкнулись на толпу стрельцов. Те сообщили, что во дворце учинился какой-то «шум», что петровского спальника Федора Плещеева задержали и отвели на допрос к Шакловитому и теперь надо ждать набат. Стремянные стрельцы набата ждать не стали, а кинулись в Преображенское предупреждать государя об опасности. Их ночное появление смертельно испугало Петра, и он, забыв обо всем, кинулся под защиту стен Троицкого монастыря.

Если прибавить, что при этом он бросил мать и жену с младенцем, то картина получается не очень приглядная. Между тем объясняется это просто: скорее всего, в памяти перепуганного царя всплыли кровавые картины стрелецкого бунта 1682 года. Преодолеть эту психологическую травму Петр не сумел. Приступы страха, лишавшие царя на время сил и способности рассуждать здраво, будут преследовать его всю жизнь.

Утром 8 августа Петр появился в Троице-Сергиевом монастыре. Опомнившись, он и его советники, среди которых тон задавал Борис Алексеевич Голицын, тотчас принялись стягивать в монастырь силы. Но даже после появления у стен обители «потешных» ресурсы Петра были ничтожны в сравнении с ресурсами противной стороны. Под началом Софьи оставались московский гарнизон, вся исполнительная власть, дума, двор. В Москве находился и старший царь, Иван.

Однако численное соотношение не отражало всей полноты картины. На стороне повзрослевшего Петра было легитимное, а значит, и моральное право на самостоятельную власть. За него стоял патриарх, давно уже враждебно настроенный к царевне-правительнице и ее окружению. Как это ни странно звучит, для ортодоксально настроенного Иоакима Софья была идейным противником, поскольку проводила умеренную «западническую» политику. Ее низвержение означало возведение препятствия на пути сомнительных новшеств с «горьким» привкусом католическо-польской культуры. По мысли главы церкви, с приходом Петра восторжествует грекофильствующая старина с налетом изоляционизма — не случайно Иоаким умолял царя не допускать православных «общения в содружестве творити» с иноверцами. Если бы патриарх знал, как он жестоко ошибается, способствуя приходу к власти молодого реформатора!

Наконец, для многих регентство Софьи — это свежие, кровоточащие обиды, на фоне которых правление Петра казалось многообещающим и сытым будущим.

Исход противостояния зависел еще от тех, кто все эти годы выжидал и стоял в стороне от схватки. И если ранее окружение Петра ничего не имело против подобной тактики, то теперь было сделано все, чтобы «нейтральные» не уклонились и поддержали младшего царя. Из Троицы Петр разослал думным и придворным чинам приказ немедленно ехать в монастырь. Многие и поехали, предусмотрительно заручившись разрешением… регентши. Получалось, что они ничьей воли не нарушили и никого не ослушались. То был не выбор — очередная уловка.

Софья, в свою очередь, всеми силами старалась вернуть Петра в Москву. Формально это означало бы примирение с братом и продолжение прежней, «подковерной» борьбы, в которой у регентши были свои преимущества. Но Петр наотрез отказался уезжать из обители. Посредники Софьи вернулись ни с чем. Пришлось царевне просить патриарха о помощи. Она, конечно, была прекрасно осведомлена о симпатиях Иоакима, но ничего другого не оставалось, как прибегнуть к авторитету первосвятителя, обещавшего привезти мир. 21 августа Иоаким приехал в Троицу. Но он не только не привез мира, но и сам остался при молодом государе. А это уже был знак всем — пора покидать тонущий корабль царевны.

Настал черед московского гарнизона. В стрелецкие полки были отправлены царские грамоты с приказом идти в Троицу. Там отреагировали не сразу — раздумывали. От 25 августа сохранилась помета, сообщавшая о том, что в монастырь «против грамот» никто не пришел. 27 августа всем 18 стрелецким полковникам под страхом казни было вновь приказано явиться к царю. На всякий случай через головы полковников послали грамоты прямо стрельцам — велено было идти в монастырь всем начальным людям, до десятников включительно, прихватив с собой еще до десяти рядовых выборных стрельцов. Такая постановка вопроса загоняла полковников в угол: отговориться нечем, а вот голову потерять можно. Вот тут и выяснилось, что деньги решают далеко не все. Стрельцы дрогнули.

Чувствуя, что земля уходит из-под ног, в Троицу отправилась сама Софья. Но начать переговоры с Петром ей не дали. 30 августа в том самом Воздвиженском, где когда-то слетели головы Хованских, правительницу остановил боярин И. Б. Троекуров. Царевне приказано было поворачивать домой и ждать указа. К этому было прибавлено: если она не подчинится, то с ней поступят «нечестно». Эти слова прозвучали для Софьи как приговор. Ее уже не боялись, не брали под стражу — просто возвращали назад. За всем этим чувствовались уверенность и сила. И в самом деле, в этот день в Троицу пришли сразу 14 стрелецких полковников со стрельцами.

Тогда же были оглашены первые результаты розыска о Шакловитом. Все «изветы» о намерении Федора Леонтьевича поджечь Преображенское и убить государя приобрели характер официального обвинения. У Боярской думы потребовали выдачу преступника. Не успевшим приехать в Троицу думным чинам пришлось спешно доказывать свою лояльность Петру уже в кремлевских палатах.

3 сентября дума приговорила «вора Федку Шакловитова с товарищами» выдать государю. Федора Леонтьевича посадили на телегу и под конвоем повезли в Троицу. Возобновившийся розыск поставил судей в трудное положение. Сколь ни ненавистна была партии Нарышкиных царевна Софья, она все же принадлежала к царской семье. Выясняя правду, приходилось быть осторожными. Свой интерес преследовал и один из судей, Борис Голицын, двоюродный брат Василия Васильевича Голицына. Любимцу Петра очень хотелось вывести из-под удара своего родственника, по крайней мере освободить от обвинений в подготовке покушения на жизнь царя. Руководствовался Борис Алексеевич вовсе не привязанностью к рухнувшему «канцлеру». Обвинение грозило обесчестить весь род Голицыных. Все это означало, что главным ответчиком станет Шакловитый. Он изначально был обречен. Оставалось лишь уточнить статьи обвинения.