Чтение онлайн

И все же в этой печальной истории прощания сына с матерью есть свои темные стороны. Петр бежал от своего горя и от страданий умирающей Натальи Кирилловны, даже не подумав о том, что, быть может, очнувшись, она пожелает в последний миг своей земной жизни увидеть его. Мы не знаем, была ли царица в памяти или без памяти в свои последние часы. Зато точно знаем, что ее взгляд не мог найти среди скорбящих ненаглядного Петрушу. «Но все-таки сыну оставлять умирающую мать — противно чувству!» — не удержавшись, воскликнул один из первых биографов Петра, историк М. П. Погодин.

В мае 1694 года Петр отправился в путешествие по морю на Соловки. Во время плавания яхту настигла буря. Ветер был такой силы, что моряки не надеялись остаться в живых. Петр причастился. Но судьба хранила путешественников — вывернулись, проскользнули в Унскую губу, где волны бесновались не с такой силой. В память о спасении царь собственноручно поставил на берегу крест.

В 1630 году недалеко от места высадки Петра водрузил подобный крест анзерский иеромонах Никон. Водрузил по причине своего еще более невероятного спасения: в бурю угодила не яхта — лодка, чудом добравшаяся до пустынного кийского берега. Крест был обетный: старец обещал основать на месте спасения обитель и слово сдержал. Став патриархом, Никон, а это был именно он, построил здесь знаменитый Крестный монастырь.

Петр монастырь заложить не обещал да и число монахов множить не собирался. Потому обошелся крестом в прославление Спасителя. Впрочем, без петровского своеобразия не обошлось — крест украшала надпись на голландском языке, без упоминания царского имени: «Сей крест сделал шкипер Петр в лето Христово 1694».

По возвращении из Соловков на воду был спущен корабль «Святой Павел». Несколько позже в Архангельск пришел купленный в Голландии фрегат «Святое пророчество». Теперь уже царь мог встречать и провожать иностранные торговые суда под собственными стягом. Событие для Петра было архиважным, и он не скрывал радости: «Что давно желали, ныне совершилось». В завершение навигации 1694 года русская эскадра из трех кораблей проводила торговцев до Канина (Святого) Носа. Петр не отказал себе в удовольствии попрощаться с негоциантами орудийным залпом.

Государственные заботы, быть может, даже помимо воли все более одолевали Петра. Время потех заканчивалось. Игры царя перерастали в серьезные начинания. Осенью 1694 года случилась последняя крупная «потеха» под Кожуховом. «Генералиссимус Фридрих Ромодановский» с «потешными» и выборными полками нападал на «польского короля» Ивана Бутурлина. Всего в столкновении участвовали семь с половиной тысяч человек. Бутурлин, которому по сценарию полагалось проиграть баталию, упорствовал. Сначала не хотел сдать крепость, затем засел в укрепленном лагере. Но ничего не помогло, пришлось сдаться. Конечно, бои не предполагали смертоубийства. Но игры с порохом и пушками, призванные дать войскам необходимую выучку, были занятием опасным. Имелись раненые и убитые.

Кожуховские баталии стали генеральной репетицией перед куда более серьезной премьерой — штурмом Азова. «Шутили под Кожуховом, а теперь под Азов играть едем», — в обычной для себя манере говорить о серьезном несерьезно прокомментировал связь между маневрами и предстоящим походом Петр. Возможно, с надеждой, что войска заберутся на стены Азова стой же легкостью, с какой влезали навалы «потешных» укреплений. Но не сбылось. В 1695 году царю пришлось испытать большое разочарование, тем более чувствительное, что еще совсем недавно он насмехался над «большим воеводой» Василием Голицыным за куда меньшую неудачу.

Азов, точно наглухо вбитая в узкое горлышко бутылки пробка, накрепко закупоривал Азовское море. После знаменитого «азовского сидения», когда донские казаки выбили турок из крепости и просидели в ней пять лет, отбиваясь от громадных орд султана, турки всерьез занялись укреплением стен и башен города. В дополнение они возвели на берегах Дона две каланчи, перегородившие реку цепями. Нельзя сказать, чтобы путь казаков в Азовское и Черное море был полностью перекрыт. Дончаки правдами и неправдами прорывались на большую воду. Но потери возросли многократно. Конечно, это был удар по Донскому войску, для которого военная добыча являлась важной статьей дохода. Поневоле пришлось искать новые направления для грабительских экспедиций — «походов за зипунами». Мудрствовать долго не приходилось. Вспомнили про Каспий с богатыми персидскими городами. Но Каспий — это еще и Волга с купеческими, боярскими, патриаршими и даже царскими насадами — кораблями, полными всевозможного добра. Как тут удержаться, не погулять и не пограбить? Начали с малого — принялись разбивать торговые караваны посреди реки, кончили большим — «тряхнули» всем царством, да так, что набатный всполох разинской вольницы прокатился от низовьев Волги почти до ее истоков. Вот и получалось, что между крепостью Азов и движением Разина, пускай не прямо, пускай косвенно, существовала связь: замысловатыми тропинками одна история привела к истории другой.

Разумеется, Петр об этом не задумывался. Им двигали совсем иные мотивы. Азов — это возможность ограничить, урезать могущество Турции в Причерноморье. Правда, с этим можно было и поспорить. Не лучше ли было идти прежним путем, поражая Крым, противника, куда более опасного, нежели азовский паша? Но здесь к государственным соображениям Петр прибавил личные, которые в силу того, что Петр — царь, естественно, тут же превратились в государственные! «Шкипер не пойдет в степной поход», — так определил психологию выбирающего Петра С. М. Соловьев. И в самом деле, после Плещеева озера и Белого моря идти выгоревшей степью к Перекопу, по следам незадачливого Василия Голицына у Петра не было никакого желания. Было другое намерение: спуститься водою к устью Днепра и Дона, взять здешние, затворявшие выход к морю крепости, и, таким образом, прорваться на морские просторы.

К походу — все равно, в какую сторону — подталкивали и союзники. Они были чрезвычайно недовольны бездействием царя Петра. Ведь после второго Крымского похода военные столкновения на севере приобрели локальный характер и мало влияли на ход войны в Европе. Польский король Ян Собеский грозил сепаратным миром, заключенным помимо Москвы, ведь Москва самоустранилась от общей борьбы!

Петр был совсем не против того, чтобы испытать себя и свое войско. В конце концов, разве не для войны он сжег в «потехах» столько пороху? Пора было показать себя.

Первым в поход выступил воевода Борис Петрович Шереметев. Его армия двигалась к устью Днепра, во-первых, для того, чтобы усыпить бдительность азовского гарнизона, во-вторых, чтобы связать крымские орды. Из-за полков Шереметева крымский хан не мог помочь ни Азову, где наносился главный удар, ни султану, воюющему на Балканах против австрийцев.

К осаде Азова приступили в июне 1695 года. С самого начала все пошло вкривь и вкось. Все трое командующих — Гордон, Головин и Лефорт — действовали разрозненно. Виноват в этом Петр. Он не стал назначать главнокомандующего, понадеявшись на то, что все решения удастся принять и выполнить совместно. Это оказалось роковой ошибкой. Генералы, надеясь опередить друг друга, действовали на свой страх и риск. Все приступы отражались азовским гарнизоном. Но не столько благодаря мужеству защищавшихся, сколько из-за несогласованности в действиях русских. Случалось так, что одни шли на приступ, тогда как другие уже пятились назад.

Не удалось добиться и полной блокады Азова. Бреши были солидные, особенно со стороны Дона. Турки беспрепятственно поднимались на судах вверх по реке и подвозили осажденным свежее подкрепление и припасы. Такая картина Петру была особенно тягостна. Нужны были корабли.

Патрик Гордон настаивал на правильной осаде. Петр, умом понимавший правоту старого генерала, сгорал от нетерпения. Хотелось победы без томления в долгой осаде. Лефорт и Головин, завидовавшие авторитетному Гордону, уговаривали царя: к чему тратить силы на строительство траншей, если можно решить дело молодецкой атакой? 15 августа пошли на штурм и… захлебнулись собственной кровью, пока бежали по открытому пространству к азовским рвам. Гордон оставил в своем дневнике укоризненную запись об этом дне: «Вот итог этого несвоевременного и поспешного предприятия. В четырех полках убиты полторы тысячи человек, не считая офицеров. Около 9 часов Его Величество послал за мной и за другими офицерами. Кругом были одни сердитые взгляды и унылые физиономии».

Так в бесполезном топтании под Азовом пролетело лето. Ощутимым единственным успехом стало взятие каланчей. Удача Петру запомнилась: позднее, выстраивая свой послужной список, он сделает их чуть ли не «географической точкой» начала своей службы. В материалах к «Гистории Свейской войны» он собственноручно напишет: «…Начал служить с первого Азовского походу бомбардиром, когда каланчи взяты».

Осада подошла к концу осенью. Съестные припасы кончились, зарядили такие дожди, что нельзя было разжечь огонь. Ненастье и болезни заставили покинуть окопы. Возвращение стало настоящей катастрофой. Обессиленные люди умирали прямо в степи. «По дороге я видел, какие большие потери понесла армия во время своего марша… — писал один из иностранцев, свидетель отступления. — Нельзя было без слез видеть, как по всей степи на протяжении 800 верст лежали трупы людей и лошадей, наполовину объеденные волками».