Чтение онлайн

Главное, однако, в нашем случае не споры о потерях победителя и побежденного, а реакция царя на поведение войск. Петру не сразу стала ведома вся правда о сражении. Донесение Шереметева о бое было вполне благоприятным. «Жестокий бой» выдержали, неприятеля, как того желали, потрепали, Репнин успешно отбился и соединился с главными силами «без великого урону». Словом, «кроме уступления места, неприятелю из сей баталии утехи мало».

Известие о Головчине Петр получил по пути в армию. Для царя оно было лучшим лекарством. Армия выдержала настоящий бой с Карлом. Однако по приезду, разобравшись в деталях боя, царь изменил свою оценку. Лекарство оказалось горьким. Особенно возмутило царя поведение Репнина, потерявшего управление войсками. На восьмом году войны такое было недопустимо. Насторожило и то, как быстро были расстроены боевые порядки. «Многие полки пришли в конфузию, непорядочно отступили, а иные и не бився, а которые и бились, и те казацким, а не солдатским боем», — заключил царь.

Биться по-казацки — биться наскоком, нерегулярно, когда так требовался «солдатский бой», по правилам линейной тактики. Не случайно царь в «Учреждении к бою» настойчиво внушал, что подразделения обязаны всегда и везде — наступая, обороняясь, двигаясь в отход — непременно держать строй. А тут стоило шведам чуть поднажать, как все уроки и наставления в момент забылись. Петр понял: нужны выводы, строгие и нелицеприятные. Меншикову было приказано «накрепко розыскать виновных, с первого до последняго».

Репнин попытался оправдаться. Ставил себе в заслугу, что держался, пока была возможность; когда же наступил предел, никто «вспоможения» не учинил; что «управлялся везде один», поскольку остальные офицеры были «в управлении искусства» не на высоте. Но царь не внял мольбам генерала. Военный суд — кригсрехт — признал его главным виновником поражения. Приговор был суров: объявили, что сорокалетний Аникита Иванович «достоин быть жития лишен». Однако, принимая во внимание прежние заслуги, князя оставили в живых. Разжалованный в рядовые, Репнин получил в руки тяжелую фузею и отправился в солдатский строй — искупать вину кровью.

Суровую кару понесли солдаты и офицеры, бежавшие с поля боя. Несомненно, Петр сознательно перегибал палку. Драконовские меры должны были привести армию в чувство. Всем, от генерала до рядового, должно было быть ясно, что в момент решающего столкновения спрос со всех будет одинаков — по самой высокой мерке.

Через четыре дня (7 (18) июля) Карл XII стремительным броском занял Могилев. Не пришедшая в себя после головчинского поражения армия Петра дала сбой: Могилев попал в руки шведов с припасами (пускай и незначительными) и не разрушенными переправами через Днепр. Тем не менее Карл не двинулся дальше и простоял в городе и его окрестностях около месяца. Большой нужды в отдыхе не было — войска и без того передвигались короткими бросками. Зато ощущалась острая нужда в провианте, сбором которого занялись партии фуражиров. Однако ни то, что было захвачено в Могилеве, ни то, что удалось собрать или, точнее, наскрести в окрестных деревнях, проблему снабжения решить не могло. Рассылаемые во все стороны команды чаще всего возвращались ни с чем, а то и вовсе бесследно исчезали в белорусских чащобах. «Поизнуженные» шведские солдаты принуждены были собирать и обмолачивать недозревшее зерно и выпекать из него мало пригодный в пищу хлеб. Из-за плохой пищи и непогоды шведов стали донимать болезни. Ветераны печально усмехались по поводу трех «лекарей» — водки, чеснока и смерти, которые «излечивали», каждый на свой манер, раненых и больных.

«Могилевское стояние» не было безмятежным. Отряды казаков, переправляясь через Днепр, постоянно тревожили аванпосты. В одну из таких вылазок в Смольянах был захвачен генерал-адъютант Карла XII, генерал Канифер. Он был привезен в штаб-квартиру в Горках. Генерал, успевший к моменту пленения поменять трех хозяев, в духе кодекса наемника-кондотьера при расспросе не запирался и выложил только что приехавшему в армию царю все, что знал. А знал он немало. Петр получил подтверждение о силах Карла: 30 пушек, 12 полков пехоты и 15 конницы, всего около 30 тысяч человек; личный состав в полках не полный — свирепствуют болезни; наконец, во всем, и особенно в продовольствии, ощутим недостаток. Однако о главном — о планах короля — генерал-адъютант толком ничего не рассказал. И не потому, что не пожелал. О них он просто ничего не знал. «О королевском намерении ничего он подлинно не ведает, для того что король ни с первыми генералами, ни с министрами о том не советуется, а делает все собою…» Эта оговорка говорливого Канифера отчасти «реабилитирует» скрытность шведского короля. Быть может, он был и не так уж неправ, избегая делиться своими замыслами с окружением, включая «первых генералов».

Между тем самому Карлу XII постоянно приходилось корректировать свои планы из-за трудностей со снабжением армии. Это его сильно раздражало. К такой войне он не был готов. Изменить ситуацию мог Левенгаупт.

Граф Адам Левенгаупт принадлежал к редкой для той поры породе военных интеллектуалов. Студент Лундского, Упсальского, а позднее Ростокского университетов, он защищает диссертацию и первоначально избирает для себя дипломатическое поприще. В качестве дипломата 25-летний граф отправляется в 1684 году в составе шведского посольства в Москву. Кажется, «варварская» Московия произвела на него мрачное впечатление. Однако он сумел составить свое мнение о русских — неприхотливых, набожных и смекалистых людях. Карьера дипломата разочаровывает Левенгаупта, и он резко меняет свой жизненный путь, вступая на военную стезю. Поворот свидетельствует о решительном характере будущего генерала: хотя на стороне графа происхождение и родственные связи в верхах шведской элиты, начинает он свое восхождение с волонтера у курфюрста Баварии в достаточно зрелом возрасте, когда ровесники могут похвастаться патентами старших офицеров. Послужив наемником в европейских армиях, Левенгаупт в конце концов возвращается на родину, где с началом Северной войны и для него открываются хорошие перспективы. И он не упускает их. Воевать ему приходится не на глазах короля, что плохо, а в Лифляндии с ее ограниченными воинскими контингентами и второстепенным значением. Но зато здесь много русских войск, спешивших с удалением в Речь Посполитую Карла XII как можно основательнее разорить «шведскую житницу». В марте 1703 года полковник Левенгаупт с 1405 пехотинцами и кавалеристами при 10 орудиях встречает близ курляндского местечка Салаты русско-литовский отряд, насчитывающий около 5200 человек с 11 орудиями. Союзники остаются верны себе и избирают оборонительную тактику: два стрелецких полка и литовская пехота огораживаются телегами и рогатками, по флангам располагают хоругви. Казалось, имея такое преимущество в людях и местности, русско-литовские войска могли быть спокойны. Но Левенгаупт идет в решительную атаку и опрокидывает неприятеля. Литовцы бегут, стрельцы отчаянно отбиваются, но против регулярных солдат устоять не могут. Все заканчивается их избиением. Победителям достаются 11 пушек и масса знамен и значков. Потери Левенгаупта составили менее 300 убитых и раненых. Столь славная победа, к большому удовольствию короля, на время заткнула рты всем, кто был недоволен его удалением от шведской Прибалтики. Левенгаупт получил звание генерал-майора и должность вице-губернатора, а позднее и губернатора Курляндии.

В последующем графу уже не предоставлялась возможность столь же громко заявить о себе, как это было в 1703 году. Сил хватало, только чтобы отбиться от русских. Тем не менее карьера складывалась вполне удачно, и к 1708 году он уже был генералом от инфантерии.

С переносом тяжести военных действий на восток ситуация для Левенгаупта изменилась. Появление здесь самого короля открыло новые возможности отличиться. Правда, Карл XII не особенно жаловал генерала-латиниста, но дисциплинированный Левенгаупт не сетовал и готов был действовать как самостоятельно, так и под началом короля. Оставалось лишь ждать решение Карла. И оно последовало. В начале июля Левенгаупту было приказано идти на соединение с главной армией. Помимо пехоты, кавалерии и 16 орудий, генерал должен был привести с собой восемь тысяч повозок, доверху нагруженных огневыми припасами, воинским снаряжением и продовольствием натри месяца{12}. Этого должно было хватить на то, чтобы спущенная с короткого поводка армия дошла по «оголоженной» территории до самой Москвы.

Но генерал запаздывал. Причина тому — огромный и неповоротливый обоз, сковывающий по рукам и ногам Левенгаупта. По дорогам Литовского княжества тащились около 32 тысяч обозных лошадей. И это не считая лошадей, находившихся в строевых частях и тащивших полковые обозы. Цифры здесь почти удваиваются, достигая в общей сложности 62 тысяч лошадей. Похоже, что, назначая время рандеву, Карл XII сильно преувеличил возможности Левенгаупта и его корпуса. Он же отчасти сам и стал жертвой собственного заблуждения. «Могилевское стояние» затягивалось. Истекало бесценное летнее время. Саперы уже успели навести мосты через Днепр, фуражиры — опустошить все найденные зерновые ямы. Левенгаупт не появлялся. Запасы продовольствия заканчивались, и с ними — терпение Карла. Чтобы прокормить армию, следовало искать новые, «неопустошенные» места. Стоя в шаге от российских рубежей, Карл и мысли не допускал, что станет искать их позади себя, в уже завоеванной и… союзной Речи Посполитой. В начале августа был отдан приказ о выступлении. Войска перешли Днепр. Теперь Левенгаупту с обозом предстояло догонять армию на марше.

Начался очередной тур погони за русской армией. Казалось, что моментами Карлу удавалось настигнуть своего отступающего преследователя. Шведы врывались в поспешно оставленные русские биваки, где еще дымились кострища, вступали в перестрелку с русскими драгунами, оставленными в арьергарде. Но и тогда разгромить, втоптать в землю, рассеять петровские батальоны им не удавалось. Русские благополучно ускользали, успевая разрушить и запалить все, что могло бы пригодиться наступающим, — от «стоячего в полях хлеба» до «строения всякого… чтоб не было оному [шведам. — И.А.] пристанища».

Переправа через Днепр у Могилева заставила Петра поверить в то, что Карл намеревался идти прямо на Москву. Это не было неожиданностью. Собственно, считаясь с особенностями стратегии Карла, склонного к оптимальным решениям, этого решения более всего ожидали. Города-крепости, лежавшие на смоленском пути, были приготовлены к осадам, гарнизонам в них строго-настрого было приказано «борониться до крайней меры». Но, как водится в подобных случаях, всегда можно было найти упущения. Петр приказывает царевичу Алексею срочно ехать в Дорогобуж и Вязьму и готовить склады продовольствия для армии: это ведь неприятель должен испытывать недостаток, а не его разрушавшая все на пути отступления армия.

Однако Карл не пошел прямо на Смоленск. Стараясь обойти левый фланг русского войска, он все время забирал южнее.

«Неприятельские обороты» не оставались незамеченными. Сделано было все, чтобы опередить неприятеля и сорвать его намерения. Опережая шведов, к реке Сож устремились драгуны Меншикова. На берегах реки начались частые перестрелки. У Черикова в одной из них принял участие король. Меткими выстрелами из мушкета он выбил из седла нескольких драгун. Ему отвечали, но пока кровавая забава сошла Карлу XII с рук. Поскольку русские пули пролетели мимо, тогда как пули короля находили цель, происшедшее было признано веселой потехой, призванной взбодрить заскучавшего без опасностей монарха.