Чтение онлайн

Конечно, такой порядок для огромного большинства демобилизованных никакого значения не имел, а вот для тех, кто служил в полиции, немецких вспомогательных частях, а то и в карательных, эсэсовских, но скрывал это, было смерти подобно. В лучшем случае их ждал ГУЛАГ. Каждую осень в этот период по нескольку человек из такого контингента совершали ЧП — попытки (успешные и безуспешные) бежать через границу в западные зоны или кончали жизнь самоубийством. Такова была наша послевоенная реальность, ибо, как я уже указывал ранее, в той или иной мере около одного миллиона бывших граждан СССР во время войны были на другой стороне. После же войны в силу разных причин в СССР не пожелали возвращаться тоже около миллиона человек (мужчин, женщин и детей).

Обслуживал наш полк оперуполномоченный отдела СМЕРШ 207-й стрелковой дивизии капитан Иванов. До этого он долго служил в авиации борттехником, принимал участие в боевых действиях, и мы часто с ним беседовали, вспоминали авиацию. Характер у него был спокойный, он обладал здравым умом, а ведь здравый смысл пронизывает буквально все, что составляет и охватывает деловую сторону жизни.

Однажды я увидел его каким-то рассеянным и даже удрученным и, естественно, спросил его, в чем дело.

— А, понимаешь, чертовщина какая-то. Начальник требует добраться до истины, а тут…

И он рассказал мне доверительно, что в полку служит солдат литовец, а на его запросы об этом человеке местные органы НКВД сообщают, что такого человека никогда там не было. А потом обращается ко мне:

— Слушай. Давай мы вместе с тобой с ним поговорим.

Я согласился. И вот в комнату вошел солдат, доложил как положено, и мне какое-то внутреннее чувство подсказало, что это немец. Капитан попросил его рассказать свою автобиографию. Солдат сразу же занервничал, начал говорить сбивчиво и плохо по-русски. Ну, то, что говорит плохо по-русски, понятно литовец. И вдруг я обращаюсь к нему по-немецки:

— Товарищ солдат. Я много слышал всяких сказок, да и ты тоже. Чего ты боишься, зачем чепуху молоть?! Тебе ничего не будет. Расскажи, как все началось.

Солдат посмотрел на меня, как говорят, во все глаза, а затем обрадованно, со слезами качает рассказывать свою историю, как он попал в Красную Армию. Капитан открыл рот, а затем схватился руками за голову и только посматривал на нас обоих. Я повернулся в сторону оперуполномоченного и сказал:

— Не мешай мне слушать. Все хорошо. Солдат молодец, а на старости лет ты будешь писать романы о нашем интересном времени.

Вот тот рассказ солдата «литовца-немца» о его военной судьбе. Родился он в Восточной Пруссии, недалеко от границы с Литвой. Дружил с одногодкой литовцем и научился от него немного говорить по-литовски. Во время войны в их селе работали русские, и он научился отдельным русским словам. Когда началась эвакуация немецкого гражданского населения в рейх, то он отстал от своих и уснул в пустом доме. И тут нагрянула наша разведка. Он боялся, что его убьют, и сказал разведчикам, что он литовец, что его немцы угнали на работу в Германию. Документов у него не было, и ему поверили. Тогда ему было 16 лет, но роста он высокого, крепко сбитый, и он сказал, что ему 17 лет, а по специальности он сапожник, что соответствовало действительности. Солдаты его накормили, относились хорошо. Их часть остановилась здесь же, неподалеку. Сапожник, как всегда, был в части очень нужен, и его зачислили рядовым как литовца, а фамилию и имя он взял вымышленную. Затем часть передвинулась в Германию, и в результате переформирования он попал в 756-м стрелковом полку. Служил честно, работал сапожником, изучал, русский, командир полка наградил медалью «За боевые заслуги». Понимал свое двойственное положение, но не нашел мужества рассказать правду, да в послевоенное голодное время лучшего и желать было трудно…

Капитан изложил все это на бумаге и понес в отдел СМЕРШ. Там тоже отнеслись с пониманием, и вскоре этот немец был «демобилизован». Немецкие власти подыскали ему работу. В общем, получилось все, как говорится, хеппи-энд.

А вот на заставе в городе Зальцведель работал другой оперуполномоченный. В общем, тоже неплохой малый — старший лейтенант. До перевода в группу войск он работал в лагерях военнопленных в Союзе. Немецким языком он практически не владел, но понимал несложные фразы. Мы зашли с ним в немецкий ресторан, а он был любитель выпить. Тут же появился хозяин ресторана, пожилой немец. Он нас дружески приветствовал, ибо хорошо знал старшего лейтенанта Петрова еще по лагерю военнопленных, где ему пришлось «восстанавливать разрушенное в войну», как он выразился. Когда в следующий раз я один зашел в тот же ресторан, его хозяин рассказал мне, что этого старшего лейтенанта немцы военнопленные вспоминали с самой хорошей стороны. Когда он появился у них в лагере, то настоял, чтобы немедленно убрали прежнего начальника лагеря и нескольких офицеров, которые занимались неблаговидными делами, а особенно следил, чтобы пленные получали все продукты, и их начали хорошо кормить. Он с большим уважением относится к этому старшему лейтенанту и о нем рассказывает только хорошее своим посетителям. Но этот старший лейтенант любил, как у нас говорят, «учудить», в чем я сам был свидетелем. В том районе нарушители демаркации с нашей зоны несли спиртное, а из Гамбурга обычно селедку. Вот его однажды осенила мысль, как искоренить этот «бизнес» по-сегодняшнему, а по-тогдашнему спекуляцию. Задержанные находились в подвале дома, где размещалась комендатура-застава. Через солдата-переводчика он сказал всем задержанным, что их не выпустит отсюда до тех пор, пока те не «сожрут» селедку и не выпьют всю водку. Отдав такой приказ, он куда-то уехал. Когда я подошел к заставе, то из подвала дома, а дело было летом и окна были открыты, неслись слова и звуки как из ресторана, где уже полно крепко подвыпивших. Так и оказалось. Приказ есть приказ, и немцы его пунктуально выполняли, а для некоторых, понятно, «надурняка», а дальше, как и у нас, — «Шумел камыш» — песни, ибо пьяному море по колено. Солдаты потешались над бесплатной комедией. Я вместе с начальником заставы, который, кстати, прибыл с границы, выпустил этих задержанных. В другой раз, подходя к той же заставе, из подвала я услышал декламацию по-немецки и буквально опешил: там читали «Манифест коммунистической партии». Оказалось, что старший лейтенант Петров допрашивал одного немца и, установив, что тот по образованию учитель, обрушился на него: «И чему вы учите детей? Нелегально переходить границу? Нарушать порядок?..»

А затем приказал: «Вот возьмите эту брошюру, идите в подвал и скажите, чтобы они ее выучили. Вы, как учитель, все внимательно прочитайте, проведите собеседование и, если кому что не понятно, растолкуйте. Маркс и Энгельс великие немцы — писали четко и понятно. И скажите, что я буду принимать экзамены. Кто хорошо будет отвечать, того выпущу». Ну и немцы старались. Мы снова с начальником заставы выпустили всех задержанных, а когда приехал из города Петров, ему объяснили, что приняли от немцев экзамены и все они, мол, отвечали на «отлично» — и уж точно бросятся в библиотеки изучать труды Маркса и Энгельса. Он смеялся вместе с нами.

Как-то раз мне пришлось переводить разговор одного агента нашей разведки, которого встречал наш высокий чин, и немец после делового доклада рассказал со смехом, что в Гамбурге на известном «рыбном рынке» продавцы селедки смеются, когда узнают, что покупатель из советской зоны: «Берите побольше селедки и идите через Зальцведель. Там советский комендант прикажет съесть ее всю». А затем добавляют со смехом: «Жажда так велика, что можно выпить весь водопровод». Не знаю, повлиял ли этот рассказ на судьбу старшего лейтенанта Петрова, только он после этого разговора был переведен служить в Союз…

На демаркационную линию часто выезжали всевозможные комиссии для проверки и оказания помощи войскам. Одну из таких комиссий, помнится, возглавлял командир 79-го стрелкового корпуса генерал-полковник Яков Тимофеевич Черевиченко. Штаб корпуса дислоцировался тогда в Штендале. В этот корпус входила и наша дивизия. Черевиченко был старый служака. Он командовал в Гражданскую войну кавалерийским полком, а в период Отечественной войны корпусами, армиями и фронтами. Генералы, которые с ним служили, в своих мемуарах отмечали, что он был лично храбр, знал хорошо военное дело, но в начале войны имел слабость — преждевременно бросать в бой полученное пополнение и переданные в его распоряжение для подготовки к наступлению части и соединения. В боях за Берлин он командовал стрелковым корпусом…

Дело было на КПП Мариенборн, на автостраде. Я сидел в своей комнате и просматривал иностранные газеты и журналы, которые проезжавшие оставляли там, и их накопилось много. В этой прессе бывали интересные материалы, и такая работа входила в мои служебные обязанности. В западной прессе, как известно, публикуются и снимки не для пуритан, которыми старались казаться на людях наши идейные вдохновители. Вдруг в мою комнату зашел полковник. Я встал и приветствовал его. Он сразу же обратил внимание на красочные журналы с обнаженными женщинами, начал их перелистывать и спросил:

— А вы что, умеете их читать?

— Да, немного понимаю, — отвечаю.

— Как ваша фамилия?

— Литвин.

Полковник сгреб всю эту пачку со стола и, не спросив о должности, возмущенный, ушел. Я в душе смеялся над этим ретивым работником политотдела корпуса, ибо я его ранее видел на собраниях. Мне уже было известно, что с инспекцией приехали командир корпуса, командир дивизии и полка и другие офицеры, которые разместились в большой комнате, где обычно проводили занятия с солдатами офицеры роты. Через несколько минут ко мне в комнату вбежал сержант-дежурный по роте и передал приказ прибыть в Ленинскую комнату к командиру корпуса.