Чтение онлайн

По этому поводу у меня с Врангелем произошло резкое столкновение. Запишу его, потому что был затронут общий вопрос об отношениях гражданской и церковной властей.

Посетив его по какому-то делу в здании посольства, где он принимал посетителей, я открыто сказал ему по поводу неприглашения представителя Церкви следующее:

– Эх, ваше превосходительство! Когда Церковь нужна была вам в Крыму, вы звали нас. А теперь, когда мы стали ненадобны, вы обошлись без нас.

Он мгновенно вспылил, поднялся во весь свой рост и с раздражением ответил:

– Кто вам позволил так разговаривать со мной?!

И ушел, не простившись, в соседнюю комнату, сильно хлопнув дверью. Я почувствовал себя очень скверно и через полминуты ушел из посольства, размышляя над инцидентом. Винил я не его, а себя.

В самом деле, разве генерал о себе думал, когда принимал командование в Крыму? Не о нас ли всех? Не о Родине ли? Не ему ли мы обязаны были и самой эвакуацией, может быть, и жизнью? Не ему ли мы, я и другой архиерей, советовали принимать тяжелый крест в день выборов его в вожди остатков "белого движения"? Какое же тут могло быть место для упреков? Не должен ли был я постоянно хранить чувство благодарности, если б даже и случилась какая-нибудь неприятность? Конечно. Кроме того, отношение Церкви ко всякой государственной власти должно всегда покоиться на почитании ее и на весьма осторожном отношении к ней.

Православие, в противоположность мирскому католицизму, не должно господствовать над государством. Наоборот, оно должно бережно хранить права светской власти. Этого требует и суть христианства, и учение Слова Божия о самобытности и божественном происхождении светской власти. Простая мудрая деликатность: всякая власть ревнива к своим правам, с этим нужно серьезно считаться, иначе легко можно порвать нити добрых взаимоотношений, в которых должна жить для общей пользы государства и Церковь.

В общем, Православная Церковь вела такую правильную линию, если же когда-нибудь она соскальзывала с нее, то в первую очередь было худо для самой же Церкви - для веры, а потом и для государства, которое тогда начинало опасаться вмешательства непрошеного гостя.

И вспоминалась мне печальнейшая история столкновения между царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном в XVII веке. Патриарх забрал слишком большую государственную власть и влияние над царем. Алексей Михайлович был, по давнему моему убеждению, совершенно прав, начав борьбу против бывшего "со-бинного друга" своего. История кончилась печально: низложением на Церковном соборе патриарха и подозрением к церковной власти вообще. А у сына Алексея Михайловича, Петра Великого, вылилось это недоверие в закрытие патриаршества, в учреждение коллегиального Синода, подчиненного царю. На 200 лет ослабли сердечные узы между государством и Церковью, поэтому даже революционное отделение Церкви от государства явилось не новостью, а продолжением и углублением давней надорванности этих взаимных отношений.

Я понял, что в случае с генералом Врангелем был неправ и по существу, и тактически. Дня через два я намеренно пошел к нему, прося содействия в отправке части духовенства в Болгарию и Сербию. Он вышел ко мне обычно любезным.

– Вы на меня не сердитесь?
– спросил я.
– Простите меня!

– Ну, что вы!
– спокойно, но холодновато-сдержанно ответил он, приглашая меня жестом садиться.

Просьба моя была исполнена быстро. После у нас отношения совершенно восстановились. Но я, наученный горьким опытом, стал осторожней, и до самой его смерти у нас никогда уже не было ни малейших столкновений.

Да и вообще, к человеку нужно быть деликатнее и осторожнее. Как легко иногда надломить самые дружеские отношения и как трудно (а иногда уже и невозможно) бывает восстановить их!

Теперь за границей, вспоминая этот случай, стараюсь держаться правильной позиции, а то бывали прорехи не один раз. А виновен опять я,

Подобным образом в обращении к безрелигиозным отдельным людям или целым общественным группам и организациям нужно быть тоже очень терпимым, тактичным и кротким. Если еще что-нибудь можно сделать, то лишь этим путем, иначе повредишь и им, и себе, и вере. Недавно мне пришлось услышать один хороший совет, чтобы я не допускал даже по отношению к церковным отделившимся кругам огорчительных слов.

Верно! Верно! Всегда помни не только о себе, но и о других... И лучше будет... А огорчения покрой своей любовью и попроси даже прощения. Будет чудо возобновления единства и взаимной любви.

Еще из жизни генерала Врангеля нужно вспомнить гибель специально им занимаемого маленького парохода "Лукулл", где он жил по приезде в Константинополь. Эта территория в Босфорском заливе была как бы независимой и давала мираж державности. Но вот однажды итальянский океанский пароходище, маневрируя в этом проливе, раздавил в скорлупу "Лукулл". Все спаслись, но будто помнится, что капитан корабля, по морской традиции, пошел с ним ко дну. Между спасенными вещами была и та святая старинная икона, которой был нами благословлен генерал Врангель на командование в Крыму. После я видел ее в здании посольства, куда вынужден был переехать на постоянное житье.

Еще вспоминается присутствие генералов на открытии русского Церковного собрания в Константинополе, но об этом событии, имевшем потом большие последствия, надо говорить сейчас особо.

Когда мы прибыли в Турцию, тотчас же поднялся вопрос о дальнейшей самостоятельной организации церковной жизни. Одним из главных защитников этого вопроса был я, еще не изживший своей энергии. Так же думали и другие архиереи. Лишь один митрополит Киевский Антоний, махнув рукой, сказал небрежно:

– Ну, какая тут самостоятельная организация? Раз мы оказались на территории другой Православной Церкви, то, по законам, должны ей и повиноваться.

Но все прочие думали иначе. Митрополит Антоний уступил, и притом довольно легко. Очевидно, каноны не очень удерживали его. И после я видел не раз, что хотя он хорошо знал их, но когда ему хотелось, он руководился не ими, а собственными рассуждениями.

Так воссоздался наш Крымский Синод. В нем были следующие члены: митрополит Антоний, митрополит Платон, архиепископ Феофан и я. Все мы не только кончили академии, но и служили в них: первые трое были даже ректорами, а я преподавателем в Петербургской академии.

Из нашей деятельности теперь я могу отметить три наиболее значительных факта.

Прежде всего, установление взаимоотношений с Греческой Патриархией, в область которой мы попали. Строго по канонам, греки могли бы потребовать от нас подчинения им и не разрешать самостоятельного управления. Но имя России, русских, так было велико и сильно, даже в лице нас, эмигрантов, что Патриархия пошла нам навстречу и написала довольно растяжный томос (указ), которым мы признавались как часть Русской Церкви и могли самоуправляться во внутренней своей жизни. Но вот тут опять сказалась их греческая психология: они не дали нам права производить разводы браков. Причина тому была совершенно простая: процедура разводов приносила довольно значительный доход, и греки не хотели передавать его нам, а потому оставили их за своей Патриархией.

Конечно, это было мелким шагом с их стороны. Уж если бы они хотели быть канонически принципиальными, так тогда нужно было им ограничить наши общие, административные права как более важные, а не интересоваться какими-то жалкими сотнями или даже тысячами турецких лир за такую невозвышенную материю, как расторжение брака.

Тут уж я упомяну и об общем, довольно холодном отношении их даже к нам, архиереям. Мы учим и проповедуем, что вся Православная Церковь есть единое тело, единый духовный организм. Но когда мы оказались в пределах нашей . Матери - Церкви Греческой, то с ее стороны нам не было оказано буквально никакого привета. Никто из их архиереев не посетил нас на кораблях; не дали нам просто никакого приюта; не поинтересовались, чем мы живем и даже как питаемся; никто не спросил нас, что делается у "русской сестры" - Церкви на родине. И только лишь когда мы сами обратились к ним в Патриархию (в так называемый Фанар), они увидели нас, а потом ограничились формальными отношениями на бумаге.