Чтение онлайн

Она будет жить. Научится жить заново.

За неделю жизни взаперти, многое перемололось внутри, перетерлось, стало пылью.

Старая жизнь перестала иметь значение. Интересы, увлечения, друзья – все стало ненужным, неважным.

Окружающие ее не будут понимать.

Они не знают, что это такое: дрожать от каждой тени. Прислушиваться к шагам, и сдерживать рвущийся из горла хриплый крик.

Они не поймут почему ее тошнит от запаха мужского парфюма, и накатывает такая дикая паника, что приходится забиваться в угол, лишь бы ощутить безопасность неживых стен.

Ксюша начала понимать в какую ж*пу угодила. Осознала, что жизнь прежней никогда не будет. Что она только вначале пути.

И этого понимания слишком мало. Нужно что-то еще.

Ее страхи никуда не делись, они у нее в подкорке теперь, инстинкты наружу, а сознание прячется, стоит только ощутить опасность. А опасность,– она везде.

За окном, на улице, за стенами дома, за дверями ее комнаты.

Какой-то частью себя Ксюша понимала, что это не так. Что не все такие, что много нормальных, здоровых мужчин.

Но этого мало, в ней превалировал страх и ужас.

Он витал в воздухе, забивал легкие и мутил рассудок.

Страх повторения нападения пробивал ее до нервной дрожи и паралича. До тошноты и бессонницы.

Она не могла спать. Боялась. А когда вырубалась на несколько часов, вскакивала с криками и хрипами, и забивалась в угол, смотрела в приоткрытое окно.

А еще чувствовала себя грязной. Оплёванной. Искупавшейся в гниющем болоте ненависти и злости.

Ей хотелось хорошенько вымыться. Самой. Своими руками. Хотя бы руки. Ноги она так и не трогала. Боялась испачкаться еще больше.

Но пока не находила в себе сил идти в ванную. Кажется, от нее даже воняло потом и кислотой от рвоты. Но выползти из комнаты было выше ее сил. Стоило только об этом подумать, и начинало всю трясти и тошнить.

Это была проблема, и как с ней бороться Ксюша пока не знала, но то, что это ненормально и неправильно понимала и принимала.

Возможно, хотелось бы верить, что это пройдет со временем. Но нужно что-то делать же, а что именно, она не знала.

Может, стоило бы без раздумий сделать несколько шагов вперед, отпереть дверь и выйти из комнаты. Просто убедиться, что и за ее пределами с ней самой ничего не случится.

Пару раз она даже вставала, но ноги будто к месту прирастали и Ксюша просто тупо стояла посреди комнаты и смотрела на дверь.

И видела эти тени. Гребаные тени под дверью, и за ней. Слышала шум и шаги. Тяжёлое дыхание за спиной и сильные холодные руки на ногах.

В груди зарождался крик. Но она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, сдирая ту с ладоней, и перебивала одну боль другой.

Онемение и паралич уходили из ног, но она шла не вперед, отступала к стене, к безопасности.

***

Папа чуть задержался у себя в городе, она его не винила, и даже была рада его видеть.

Уставший, постаревший, и с большим количеством седины в волосах. А все из-за нее. Видела и подмечала осунувшееся лицо, посеревшее, кажется, от беспокойства. Глаза лихорадочно блестели от волнения. И мешки под глазами от недосыпания.

Он единственный мог заходить в ее комнату, предупредив стуком, но не спрашивая и не дожидаясь разрешения войти.

Он единственный, при ком она могла думать связно, а не захлебываться страхом от присутствия человека рядом.

Ее голос постепенно возвращался, но долго говорить Ксюша пока не могла. Объяснялась односложными рублеными фразами.

С папой она могла быть честной. Его она не боялась напугать своими перепадами настроения, своим страхом и отвращением к окружающим.

Кажется, отец делал все, чтобы понимать ее без слов, без намеков, просто по взгляду глаз.

Она, как никто другой знает, как это трудно. Помнит, как ребенком училась понимать молчание Давида.

И стоило его вспомнить, накатывал душераздирающий и уничтожающий стыд. Стыд и вина.

Вина за боль, за свою слепоту. За то, что мучила, пусть и нечаянно.

И стыд от того, в кого превратилась, от того, кем становилась.

Давид был островком света и чистоты. Их дружба, их история где-то глубоко внутри спрятана, забаррикадирована бетонными стенами, лишь бы не испачкать, лишь бы сохранить и помнить.

Она рада… рада, что его нет рядом сейчас. Что он не видит всего этого. Пусть помнит ее светлой и веселой девушкой.

Иногда ей очень хотелось увидеть его рядом. Он ассоциировался у нее с чем-то монументальным, несокрушимым, способным пережить все, и справиться со всем. Казалось, что и с этим он бы сумел справиться.

Но… не могла попросить отца найти и позвонить. Не могла.

У нее и так ничего не осталось. Мир разрушился не до конца, но если уж крушить, то крушить окончательно, до самого дна.

Ни гордости, ни чести. Нет ее прежней. Сдохла, захлебнувшись желчью и страхом.

И эгоистично решила оставить себе только то, что у них было. Дружба, прошедшая годы, проблемы. Светлые и счастливые воспоминания детства и юности. Пусть хоть они не замараются. Пусть хоть они у нее останутся.

****

Что-то с ней происходило. Петр видел, как меняется ее взгляд, как его малышка сама меняется. Прямо у него на глазах происходило рождение нового человека. Еще слабого, неуверенного, и всё же нового, готового бороться, жить.

Он гордился. Несмотря на саму ситуацию, гордился, что его дочь способна на такие поступки. Может переступить через себя прежнюю и отпустить прошлое, затолкать подальше и попробовать жить по-другому.

Как сказала Людмила: эти метаморфозы ее личности были ожидаемы, и в данной ситуации в контексте всего происходящего,– это хорошо.

Главное, чтобы этот процесс не затянулся на годы, иначе вернуть разрушенную сторону ее личности будет невозможно. Она так и застрянет в этой постоянной борьбе со своим страхом и ужасом. Так и будет всю жизнь именно бороться, но не перестанет бояться. Не будет у нее зоны комфорта, не создаст ее до конца, а застрянет, станет вечным «долгостроем».

Но пока и этого достаточно.

И как бы Петру не хотелось, чтобы его малышка поскорее прошла все это, понимал, что не имеет права подталкивать ее или ускорять процесс реабилитации. Это только ухудшит ее состояние.